Читальный зал.

Обсуждение тем касающихся кладоискательства, коллекционирования и т.д ...флуд ниже ...!!!
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

Автор -no name.

Профессиональные кладоискатели себя не афишируют и от встреч с журналистами обычно категорически отказываются. Гоша – поисковый стаж двадцать лет – после долгих уговоров согласился кое-что рассказать о себе.

«Мой дед был проходчиком, коллекторы строил в центре Москвы. Нередко приносил с работы обнаруженные монеты, в основном серебряные, с детский ноготок, «чешуйки». Что-то он оставлял для своей коллекции, остальное относил «жучкам»-перекупщикам, крутившимся у нумизматических отделов.

В 14 лет, когда отец с мамой погибли при аварии, я стал жить с дедом и бабкой. Чтобы не попал в дурную компанию, дед решил приохотить меня к поискам кладов. Книжки разные покупал, по музеям водил, о своих монетах рассказывал, когда и как чеканились; фантазировал, пытаясь представить, когда, кем и почему был спрятан тот или иной клад.

Сто лет назад кладоискатели сбывали свои находки на знаменитой Сухаревке…

Десять лет мы с дедом лазили по чердакам домов, где до революции жил состоятельный народ. Чего там только не находили – книги, документы, фотографии, посуду, музыкальные инструменты, самовары, изразцы… Переносили это добро домой по вечерам, с предосторожностями, чтобы не дай Бог кто не засек. Потом находки мыли, чистили, после чего дед нес их к дяде Васе, торговавшему на «барахолке». На «барахольные» деньги я купил себе и велосипед, и первые джинсы, и переносной магнитофон.

Бабушка ругалась: «Квартиру превратили в помойку!» Сменила гнев на милость, когда принесли ей с чердака фарфоровую китайскую вазу, расписанную красными драконами. Бабка долго любовалась ею, но поставить в сервант побоялась, спрятала на антресоли.

Ценные находки – большая редкость. Да и откуда им взяться? При арестах ЧК – НКВД – МГБ устраивали тщательные обыски, в КГБ целый отдел занимался кладами. Все выгребали. Правда, мы однажды под грудой хлама обнаружили серебряные чайник, сахарницу, набор вилок, ложек и ножей; в другой раз – упакованные в кожаную коробочку два недорогих серебряных портсигара, швейцарские часы, две пары золотых серег да разорванную цепочку. Только вот бабка шуметь начала, не захотела хранить эти вещи дома. Пришлось деду сбыть их через знакомого коллекционера».

Один из чердачных походов позволил Гоше значительно пополнить семейное нумизматическое собрание. Припрятанная кем-то коллекция состояла из античных и средневековых (русских, польских, шведских) золотых и серебряных монет. Только одних денариев Александра Македонского там было штук пятнадцать, и все в отличном состоянии.

Но и это не все. Гоша собрал по чердакам отличную коллекцию холодного оружия – шпаги, сабли, палаши, кинжалы и кортики. Некоторые из них могли бы украсить витрины Исторического музея. Дважды кладоискатели находили старые револьверы, но их, от греха подальше, дед снова припрятывал на чердаке.

«С начала 1990-х годов в столице стало трудно работать, – рассказывал Гоша. – Появилось много молодых искателей. Чердаки обшаривали поселившиеся там бомжи. «Новые русские» стали прибирать к рукам здания в центре Москвы; еще реставрация не началась, а они уже ставили охрану. Да и участковые озверели. Меня один держал в заложниках, пока дед не принес ему двести долларов.

А бросить это дело я уже не мог. «Подсел» на кладоискательство, как на героин. К этому времени дед вышел на пенсию. Я уволился с работы (после окончания института Гоша служил в одном из столичных музеев. – Т. Б.). Стали мы ездить на нашей старенькой «Ниве» по областям – Московской, Тверской, Владимирской, Тульской. У деда везде хоть седьмая вода на киселе, да родня. От них и узнавали о заброшенных деревнях, о помещичьих домах, кто, где и какие клады искал в их краях.

В глухих уголках работать одно удовольствие: и дома можно исследовать без спешки, и с металлоискателем спокойно походить. Был случай, нашли Николу-угодника XVIII века в серебряном окладе и две старопечатные книги; а в одной избе на чердаке, крыша над которым чудом не протекла, обнаружили завернутый в дерюгу граммофон. Обычный же «улов» – медные и серебряные монеты, чугунные утюги, прялки, деревянная утварь, патефоны, керосиновые лампы, сундуки, подсвечники, лампады, чугуны».

От дальней родственницы, всю жизнь проработавшей в сельской школе, узнали о «Семкином кладе».

В забытой Богом и людьми деревне, куда и дорога кустарником поросла, жила некогда семья – мать-старуха и сын Семка. Бедны они были настолько, что даже плохонькие девки выходить замуж за парня не соглашались. Перед Первой мировой войной он уехал на заработки в Москву, оттуда перебрался в Питер. Долгое время о нем не было ни слуху, ни духу. Вернулся Семка в деревню, когда к власти пришли большевики. Одет был богато, на шее – крест золотой, на пальцах – перстни. Матери привез бархатную юбку, шелковую шаль и серьги с большими камнями.

В честь возвращения поставил Семка для мужиков угощение. А как напился, стал хвастать, что золота у него теперь, что грязи. Месяца два гулеванил, щедро давал деньги в долг, а потом в деревню нагрянула уездная милиция. Семку повязали и стали искать золото. Оказалось, что он вместе с дружками-анархистами занимался в Питере грабежами. Во время обыска старуха-мать – с горя или с перепугу – умерла. А Семку, попытавшегося бежать, когда его везли лесом, милиционеры застрелили.

Мужики долго искали Семкину «захоронку», а председатель сельсовета даже его дом разрушил до основания, но клад в руки так и не дался.

«Две недели на месте той деревни я работал как проклятый, – вспоминал Гоша. – Когда откопал кожаный мешок, глазам своим не поверил. Деда пришлось валерьянкой отпаивать… Эх, жалко только, что коробочки фирменные испортились...»

О содержимом мешка удачливый кладоискатель рассказывать наотрез отказался. Но поскольку до революции в фирменных коробочках продавались изделия Болена, Фаберже и других известных ювелиров, можно предположить, что там было.

Не случайно же после продажи нескольких вещей Гоша вставил себе шикарные белоснежные зубы, купил металлодетектор за 3000 долларов и подержанный внедорожник. А «мелочевку» он потихоньку распродает через посредников на Измайловском вернисаже. И я отправилась в Измайлово.

После долгих поисков на одном из прилавков нашла нечто подходящее – в изящных коробочках, обтянутых полуистлевшим блекло-розовым атласом, лежали две небольшие золотые броши-короны; одна украшена мелкими бриллиантами-«розочками», другая – новенькой бирюзой. Такие безделушки изготавливались к 300-летию Дома Романовых. Гошин ли это товар, утверждать не берусь, но украшения явно долгое время хранились не в бабушкином платяном шкафу. Просили за эти короны 300 и 250 долларов, но торг был уместен.

Прогуливаясь по антикварным рядам, приценилась к некоторым предметам. Набор серебряных столовых приборов – $1000; швейцарские часы «Мозер» – $120; образ Николая-угодника в серебряном окладе – $400; граммофон – $400; денарий Александра Македонского – $150; монета-чешуйка в зависимости от состояния – 50-100 рублей (у Гоши их целое ведро). В общем, на молоко со сладкой булочкой Гоша с дедушкой зарабатывают.

Остается добавить, что Гоша считает себя кладоискателем законопослушным, так как он ищет клады не на городищах, не в курганах, то есть не в местах, охраняемых государством.

Автор -no name.

На майские праздники, каждый год мы ездили в деревню. Первые дни вся семья помогала деду и бабушке закончить посевную на огороде. На девятое мая, дед наряжался в коричневый пиджак с орденами и медалями, бабушка доставала из сундука цветастый платок, подаренный дедом в незапамятном году и мы отправлялись в клуб на концерт. Впереди важно шагал дед, под руку с бабушкой. Он поминутно поводил плечами, стараясь приосанится и выпрямить согнутую годами и тяжелой работой спину. Бабушка, враз помолодевшая, стреляла на деда озорными глазами и смущенно вытирала губы концами платка.
Вечером за столом бабушка пела сильным, приятным грудным голосом старинные песни, которые я потом никогда больше не слышал. Мама ей подпевала, а дед жмурился как кот, подтягивая длинные и плавные припевы. Когда дед вышел на завалинку я попросил его рассказать про войну.
"Война это беда общая и каждой хаты в отдельности. У моего деда было три сына. Старший обженился и привел в отцовский дом молодую жену. Свадьба крестьянская-осенняя была веселой, невестка пришлась по душе родителям-всем в достатке ее бог наградил. Год спустя первенец у них народился, но не прижился. А не за долгим война началась. Проводил дед троих сынов на фронт. Не успели односельчане проводы забыть как уже известия пришли почти в каждую хату. Полк сразу на фронт отправили и деду одно за другим пришли три известия, что двое сынов на фронте погибли, а старший сгинул без вести. В хату, как хромая волчица, заскочила беда и ощетинилась из каждого угла, напоила все вокруг приторным запахом смерти. Дед в отличии от бабушки не проронил ни слезинки. Вернувшись из церкви, где заказал панихиды, он три дня пролежал на кровати, а на четвертый день вышел в горницу весь белый, как лунь, перекошенный на праву сторону: приволакивал ногу, в руку ложку взять не мог и правую сторону лица не чувствовал.
Невестка за эти дни спала с лица, осунулась, поблекла ее красота, как утренняя роса высыхает под первыми лучами солнца, истончается аромат сорванного цветка. Все время молчала глядя в окно. В ту пору по дороге много ходило богомольцев. Они стучались в первые попавшиеся хаты и никто не отказывал в ночлеге и куске хлеба странникам.
Как то в закатных сумерках невестка увидела, что на тропинке, напротив дома стоит старушка в черном одеянии, опирается на палку и смотрит в окно. Собрала невестка в узелок харчей деревенских и вышла к старушке. Та в черный платок закутанную голову опустила и говорит-:"за харчи спаси бог, а муж твой живой - в госпитале лежит, в скорости домой собирается". Старушка посмотрела на невестку и продолжила -:"Ты себя береги, скоро сына принесешь. Крестить его будешь "Иваном", и этот крестик ему повесишь". С этими словами она протянула простенький медный крестик на серенькой нитке. Затем попросила напиться, когда невестка вернулась, то старушки той уже не было. На тропинке остался лежать узелок с харчами. Невестка вернулась в хату, проходя мимо, заглянула в зеркало и узнала в своем отражении лицо той старушки.
Через месяц неожиданно вернулся старший сын, комисованный по ранениям, но живой и без увечий. Дед трясущимися руками теребил его за форму, на которой красовались награды, и не сдерживал мутных слез, а другой рукой гладил бабушку, которая обняв сына не могла отпустить его ни на минуту. Как старое дерево сломанное грозой и бурей, по весне пускает молодые, живучие побеги, так и дед воспрял, окреп и заинтересовался, сильно запущенным хозяйством. Как голубиное гнездо под застрехой, в хате неожиданно поселилось маленькое человеческое счастье. В положенный срок невестка принесла сына, которого крестили "Иваном". Дед расстегнул ворот рубашки и достал простенький медный крестик на серой обтрепанной нитке. "С детства, сколько себя помню, его ношу!"


28 дек 2014 в 17:23
автор: exp

Рассказ - Серебряная лиса
Серебряная лиса, или как Падла не сделала "падлу" )))

Как то мы с товарищами копали одно местечко, а в 7 км от него, по давно заброшенной лесовозке было урочище "Падала". Его мы сразу окрестили "Падлой". Напарник печально посмотрел на дорогу...убитые заросшие колеи с раскисшей глиной не предвещали ничего хорошего. Дорога в один конец, сказал он, и мы засмеялись.

Прошло с тех пор несколько лет. Мы не раз вспоминали про Падлу, но ехать туда было "в падлу". Во какой каламбур ))) Находилось оно весьма далеко, а других хороших мест рядом уже не было, ибо мы тот район уже капитально прошерстили.

Но вот настал момент... Это было осенью прошлого года. Мы вдвоём рванули на урочище. Пришлось и пилой поработать,и с бездорожьем побороться, благо к этому времени у нас уже был 2 сезона квадрик-проходимец.

И наконец добрались до урочища, возле которого виднелось озеро с весьма зелёной водой.

Боевой железный конь, уделанный глиной, и ободранный в боях с кустами, мирно отдыхал...

Урочище дожило до махрового расцвета совка, и до его же затухания. Кучи алюминиевой проволоки и несколько гниловатых монет ничего дельного не предвещали.

-Вот "падла", сплюнул напарник. Урочище было огромным, правда центр, откуда всё начиналось, удалось установить. И этот центр, был самой окраиной.

Полазив ещё в высокой траве, зацепил цветной сигнал. В копке показался кусок самовара и ещё какая-то непонятная фигня из глины. Дак это же лиса!

Точно, ё-моё! Перевернув, и немного почистив фигурку, во всей красе предстала Патрикеевна. Она была сделана здесь же, из местной красной-прекрасной глины.

На удивление не было ничего отломано за столько лет, да и лопата её пощадила. Рука умельца сделала отличную фигурку.

Итак, хранитель хабара был найден. А где же самое вкусное???

На склоне пригорка присмотрели очертания фундамента, и немного прикатали траву квадриком. Пара шагов.... сигнал! Николаевский трояк в конченом состоянии. Мдя... Ещё пара шагов. Напарник цепляет советскую серебрушку.

Во, уже приятнее. Потом ещё несколько вынул из одной лунки. В полутора метрах от него выцепляю царское серебро. Прозваниваю ямку... гудит. И понеслось! С каждым копком серебруха! А когда выпал портрет, мы заорали как ненормальные - Спасибо Падла!!!

Монеты пёрли, и мы их складывали на чехол, всё дальше расковыривая красную глину.

Иногда попадались и Николаевские трояки неплохие, но в основном это было серебро времён Николая второго.

А кучка тем не менее стала пополняться. Вышел и второй рублик.

Потом ещё полтинник. Лису мы сразу окрестили серебряной. Она принесла нам удачу, и продолжила свои охранные функции )))

Итого с одной лунки выкопали более 50 монет, из них 2 рубля, один полтинник, немного меди, и большая часть 15-20 копеечных серебрушек.

По-братски поделили находки пополам. А дальше всё в основном Советы попадались, да медь разных периодов. Немного чешуи тоже клюнуло.

Итог моей доли за день копа с этого урочища:

Спасибо серебряной лисе! )

Она и сейчас стоит у меня на полочке, блаженно полёживая, помытая и наслаждающаяся заслуженным отдыхом )))

Автор -no name.

Прелюдия к истории. Два года подряд мы с моим напарником искали постоялый двор на старом московском тракте. Информация по нему была абсолютно точная. Мало того, что он "выстреливал" по двум старым картам, так еще нами был найден текстовой документ "Акт о производимых ремонтных работах на постоялом дворе при переправе через реку Еловую" (название речки я изменил). Исчез постоялый двор примерно в 1830-х годах и просуществовал где-то лет 80, года так с 1750. Так вот, на месте, где он должен быть, его не оказалось. Первые разы мы ездили его искать вдвоем и очень активно. Есть небольшая речушка Еловая, есть старая дорожная насыпь, есть лес. А вот никаких признаков жилья нет. Причем тракт абсолютно точно в этом месте не изменял свое направление. Помотавшись в это место раза 4, мы немного охладели к поискам.

Дело было 23 мая 2011 года. Был это будний день, и поехать на поиски у меня не получилось. Напарник Саша поехал один, с одной ночевкой на два дня. Ну и конечно зарулил на поиски постоялого двора. Уж слишком аппетитной была информация о нем. Дальше с его слов:

" Заехал я на ту поляну, что на другом берегу. Думаю, мало ли, вдруг на старой карте перепутаны берега. Бывало это, и не раз. Хожу с металликом, пикаю, сигналов почти нет. В основном пробки или шестеренки от тракторов. Пробью полянку, сяду на машину, проеду метров 100 и опять хожу.
Смотрю краем глаза - в поле, метрах в 150, столбик стоит. Хожу дальше, пикаю. Глядь - нету столбика. Исчез. Через некоторое время смотрю - столбик уже метрах в 100. И вообще, это не столбик, а человек. Ну, думаю, пастух наверное ходит. Дай подъеду, может, слышал что, а может, и находил. Местные пастухи и трактористы знают больше всего по нашей теме. Смотрю - а его опять нету. Ну наверное, пьяный, скотина, упал и валяется. Подъехал ближе, а он за кротовьей кучей притаился, за мной наблюдает и сидит там такой... В общем, рожа красная, как помидор. Такая красная - просто неестественно, не бывает у людей такого цвета лица, даже у самых последних пропойц. И надето на нем что-то странное, вроде как шуба или бекеша шиворот-навыворот. Я сначала подумал, что это какой-нибудь ваш реконструктор или ролевик, но откуда там ему взяться. В общем, шерстяной весь, лохматый как сволочь. И роста совсем небольшого, может, с десятилетнего ребенка. Я сначала-то на это не обратил внимания, а потом когда он на ноги встал, заметил.
Смотрю, он в мою сторону на четвереньках приближается и опять притаился. И тут я понимаю, что это вовсе не человек, а непонятно что. Т.е черты лица и форма туловища-то у него человеческая, но явно это не человек. Как-то сразу не по себе мне стало. Хотел я дать газу и машиной его переехать, но что-то струхнул. Были бы мы с тобой вдвоем, то можно и лопатой подойти огреть, а одному уж очень некомфортно. А когда он еще ко мне приблизился, то совсем не по себе стало. Развернул я машину и дернул оттуда."

Рассказал мне этот случай Саша на следующий день. Причем когда рассказывал, сам себе не верил и вообще не верил, что такое создание в принципе может водиться в природе. На мой вопрос: "А рогов у него не было?" Саша однозначно заявил: "Хотелось бы думать, что не было". Т.е рога-то он разглядел, но будучи по природе материалистом, он сам себя пытался убедить, что все что он видел - совсем не то, что он видел. На это место мы больше не ездили и постоялый двор этот не искали. Не потому что боялись - просто как-то не довелось побывать в том районе. На мое предложение поехать туда специально еще раз на следующий день, проверить и, может, выяснить что это был за зверь, Саша отреагировал однозначно: "Мало ли что там еще может водиться. Особенно в том лесу, что напротив. Как-то нет желания". Копаем мы с моим напарником вместе уже много лет, не верить ему я не вижу ни малейшего повода.

Что в этой истории необычного. Ну, во-первых, мы не нашли то, что искали, то есть место, где когда-то был постоялый двор. Хотя ездили туда раза 3 или 4 до этого случая и шарились на совесть. А, извините, это не иголка в стоге сена. Причем информация, что он был и был именно тут, самая верная, ориентиры лучше не придумаешь, и подтверждена из разных источников. Такое впечатление, что он как бы спрятался от нас, что ли. Во-вторых, как выяснилось позже, 23 мая - это день святого Симона Зилота, покровителя кладоискателей. И это тоже необычный факт. Ну и в-третьих, само появление этого красномордого и именно на этом месте - совершенно не понятно, что или кто это было и зачем следило за Сашей? То, что это не был зверь, и то, что это существо не из мира людей - совершенно очевидно.

Автор -no name.

Деревенька эта сгорела, по нашим данным, во время весенних палов 1821 года. Причем факт этот хорошо задокументирован. Проанализировав информацию, мы отправились на поиски места бывшей деревни. По нашим данным, она должна была находиться на боковом притоке большой реки, по карте наметили поляну и поехали проверять. До места не добрались километра два, бросили машину и пошли пешком.
Перемахнув через овраг и поднявшись на бугор, мы с напарником заметили избу. Самый обычный сруб, ничего примечательного. Пасека или охотничий домик. Таких по Сибири десятки тысяч. Не обратив на избушку никакого внимания, мы прошли мимо к своей цели. Через пару километров вышли на интересующую нас поляну. Судя по признакам, на этом месте действительно находилась старая деревня.
Расчехлив приборы начали искать. Находок было не много, и побродив пару часов, мы решили возвращаться обратно. Шли той же дорогой.
Дойдя до оврага, увидели, что на том бугре, где два часа назад стоял сруб, не было ничего. Изба просто исчезла. Видели мы ее оба, совсем рядом, может, метрах в ста проходили мимо по дороге туда. А по дороге обратно ее уже не было. В недоумении мы решили посмотреть это место поближе. Подошли на бугор и обнаружили там западину. Западинами в археологии называется такая яма, оставшаяся от жилища. Скажем так - бывший подпол или погреб, а бруствер западины - это бывшая завалинка. Если место не пахалось и не подвергалось иному воздействию человека, западины сохраняют свои очертания сотнями лет. Так вот, на месте, где совсем недавно видели избу, была классическая "домовая" западина. Мой напарник недолго думая включил металлоискатель и начал искать сигналы. Через полминуты выкопал медную монету времён Екатерины Второй. Я тут же присоединился к нему.
В общем, вокруг этого места мы нашли штук по 20 старых медных монет, самая "молодая" из них датировалась 1798 годом. Т.е однозначно могу сказать, что дома на этом месте не существует с 1798 года. Возможно это была деревня-однодворок, возможно, заимка - сказать трудно. Факт остается фактом. Два часа назад мы видели на этом месте дом, которого нет уже больше 200 лет. Как то это объяснить - не переставляю, напарник тоже. Страха или какой либо паники не было совсем. Просто недоумение.


Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

Автор - Максим СИВЕРСКИЙ (НЛО)

Рассказ - Телепортационный портал Новая Зеландия - Россия

В Новой Зеландии, недалеко от городка Греймут, в местечке, где недавно находилось русское поселение, стоит ржавый немецкий танк «Тигр» Т-У1 времен Второй мировой войны. Местные рейнджеры только гадают, какая история может предшествовать этому, - каким образом он оказался среди древовидных папоротников?
Разрешению такой загадки, возможно, помогают найденные в Калуге бумаги помещика, графа Житомирского Павла Андреевича, его дневник и вложенные в него письма Фредерика Чарльза Томпсона, англичанина.
Эта история началась еще в 1911 году. События разворачивались в графской усадьбе в Калужской области, где Павел Андреевич увлеченно занимался хозяйством. Но он, возможно, не собирался всю жизнь просидеть в Ушатово. поскольку изучал языки.
1911 год выдался весьма «урожайным» по числу гроз во всем мире. Газеты писали, что наблюдалось немалое количество шаровых молний. Павел Андреевич записал в дневник об «ущербе хозяйству». Недавно построили амбар, и на время в него закатили новенькую коляску, выписанную из Берлина, стоимостью 120 рублей. Шаровая молния раскачивалась перед ним, как фонарь «летучая мышь». Потом заплыла в полуоткрытые ворота и - последовала вспышка, высветившая щели между досками, которые, между прочим «только теперь и стали заметны», - огорчился Павел Андреевич. И совсем он расстроился утром; распахнул ворота и не нашел экипажа; замер в недоумении, а вперед него проскочила русская борзая, «стоившая также немалых денег», как было написано в дневнике. И она, остановившись на том месте, где стояла коляска, тоже исчезла. Потрясенный Павел Андреевич запер, тем не менее, ворота, чтобы никто больше не сунулся, и предался размышлениям на страницах дневника, где свое удивление на «неведомое» сочетал с прагматизмом хозяйственника.
«Виновница курьеза, полагаю, шаровая молния. Жаль, что воздействие таковой пока не изучено. На земляном полу, где еще вечером стояла коляска (стоимостью в 120 рублей) - какой-то круг из серого песка. На нем и Люська, хороших кровей сука, исчезла неведомое».
При очень осторожном осмотре оказалось: «Круг этот состоит из песка мельчайшего и цвета невиданного. Исчезло и вброшенное мною запасное колесо от кареты, теперь ненужное. И каждый предмет исчезает на этом круге, будто тает как масло на сковородке. да только мгновенно и словно бы над песком. Стало быть, он не зыбучий».
Павел Андреевич осторожно, с самого края перелопатил странный песок и рискнул поднять горсть, которая сразу же пролилась через пальцы: песок был невероятной текучести. Житомирский подул на струйки. Они не развеивались, не подхватывались от дуновения. Этот песок и в ладонях: словно бы представлял одну целую массу. Казалось, что отделение части могло быть лишь кратковременным. Павла Андреевича не оставляло чувство края невидимой пропасти. Он положил лопату на границу песочного круга и начал медленно вталкивать ее внутрь. Едва своей большей частью она перешла за край - исчезла.
Он заметил, что песок как будто живет своей жизнью - иногда по нему медленно пробегает словно бы рябь. В центре, совсем уже медленно, иногда как бы прокручивался «водоворот».
Павел Андреевич даже перестал считать в дневнике те предметы, которые он, любопытствуя, без сожаления отправлял «в неведомое»; но пожалел о выпавших часах с монограммой, увлекших и золотую цепочку. «Вещи, если они, конечно, не растворяются как сахар в воде, то очень может быть, даже где-то появляются в своем виде. к недоумению какого-нибудь, допустим, француза или американца».
Далее Житомирский берет вощеный конверт, пишет письмо (на немецком, английском и на французском), в котором излагает то, что происходит в поместье. Он просит отписать в Ушатово того, кто получит это послание, и опускает конверт в песочный круг, как в почтовый ящик.

В 1911 году сэр Фредерик Чарльз Томпсон руководил топографическими исследованиями на берегу Тасманова моря в Новой Зеландии. После грозы недалеко от лагеря он обнаружил невесть откуда взявшийся экипаж: коляска стояла на странном песочном пятне. Никакого следа от колес рядом не наблюдалось. На следующий день прибежала русская борзая, след которой начинался от круга. И в последующие дни Томпсон находил различные вещи. Удивление его сменилось, наконец, раздражением. Поскольку он ни разу не наблюдал возникновение предметов, то сделал вывод, что все это затейливый розыгрыш. И когда на песке оказалось письмо, в котором корреспондент любезно попросил его связаться с Ушатово, - англичанин ответил так: «Я никогда не считал себя смешным человеком и полагаю, что никто не заставит меня считать себя таковым. Не сомневаюсь, что никакого мистера Житомирского не существует, но тем не менее, я обращаюсь по указанному в письме адресу. За «мистером Житомирским» подозреваю в качестве оппонента не какого-то "русского", а коллег по Географическому обществу, которые вместо того, чтобы заниматься экспедиционными изысканиями, протирают кресла в своих кабинетах. Должен признать, что не умею разгадать эти фокусы. Разумеется, меня не убеждает сказка, которая рассказывается, вероятно, для убедительности, на четырех языках - про графство Ушатово. Доставив мне коляску (кстати, даже и не русскую, а германскую) и всякий хлам, Вы, «граф Житомирский», надеетесь убедить меня в некоем пространственном коридоре. связующем полушария? Это «чудо», которое Вы выдумали, вероятно, под хорошую порцию бренди, к которому к слову многие из вас, должно быть от кабинетной скуки, тлеют пристрастие. Хотя доставленная русская борзая, в самом деле, откликается на странную кличку «Льюска» - Прошу Вас, «мистер Житомирский»: 20 июля в 4 часа утра по вашему времени переправить ко мне – только вам известным способом - живого поросенка. Согласен наблюдать за песочным пятном, чтобы засвидетельствовать «доказательство». Попробуйте еще раз «подложить мне свинью». Если опыт удастся, готов отнестись к нему как к уникальному явлению. Без уважения, которого Вы не заслуживаете. Фредерик Чарльз Томпсон».
Павел Андреевич рассматривал марки и штемпеля на послании. Отправитель находился на краю света - в Новой Зеландии. Марка с птицей киви! По штемпелю можно было проследить, что письмо отправлено из Крайстчерча. Штемпель Литтелтонского порта. Отметка, сделанная в Ливерпуле. Далее города Европы. Наконец, Петербург, и вот - Ушатово.
У графа Житомирского жил в свинарнике хряк Андрон. Время от времени, дичая, он гонял по деревне мальчишек и баб, пока его кольями не приводили обратно. Хотели Андрона пустить на мясо, но не знали, как подступиться.
Рано утром 20 июля его, еще сонного, подвели к амбару, Павел Андреевич записывает: «Я, чтобы не случилось оказии, строго-настрого запретил мужикам входить, а сам. ровно в четыре часа зайдя с обратной стороны и встав за песочным кругом, - принялся его дразнить. Он ринулся как вепрь, но едва только вбежал в круг, как на его месте сделалось пусто».
Фредерик Чарльз Томпсон был человеком слова и в назначенный день и час ожидал от «мистера Житомирского» предъявления доказательства. Хряк Андрон, преодолев пространство нетрадиционным способом материализовался перед англичанином, продолжая атаку, начатую в Ушатово.
«Доказательство» вполне убедило англичанина в том, что он имеет дело с Россией. Была налажена переписка с Ушатово. «Коридор» работал в одном направлении, послания новозеландца шли долго, однако Житомирский получил посылку - часы с цепочкой. И сам отправил в Новую Зеландию к английскому Рождеству гуся с яблоками в гусятнице.
Чарльз Томпсон рассуждает в од ном из писем: «Опубликованная в 1905 году "Частная теория относительности мистера Альберта Эйнштейна дает мне возможность предположить следующее: шаровые молнии, случившиеся одновременно в разных полушариях, неизвестным пока науке образом изогнула пространство, соединив ваше графство Ушатово с Новой Зеландией».
Томпсона удивляло, что этот «коридор» все же оставался постоянным, хотя и односторонним. Исследуя песочный круг, он даже заводил на неге экспедиционного мула.
«Я наполнял стеклянную банку "песком". Но это оказались не зерна кварца, перемолотые временем с алевритовыми частицами и полевым шпатом. И, спустя два часа, - субстанция исчезает. Такая материя не подчиняется известным нам физическим законам. Склоняюсь к мысли, что Ваше наблюдение, мой русский коллега, относительно ее однородности и невозможности длительного существования отдельной части без общего целого, похоже, точное. В случае искривления пространства, возможно, и должна была образоваться некая «амортизационная зона» из вещества, не поддающегося анализу. Впрочем, если вернуться к самому феномену, то надо ли удивляться на вещество, которое его, этот феномен, быть может, и осуществляет? Однако считаю, что если масса предмета вдруг окажется чрезмерной, то коридор может закрыться, поскольку чем большую массу имеет предмет, тем медленнее происходит формирование его. Привет Вам от Льюски!»
Англичанин живописал и местность, где он изучал портал. Житомирский читал про гейзеры и про бескрылых птиц киви, и ему виделось: прямо рай!
А между тем началась Первая мировая; времени для пересыла писем из Новой Зеландии требовалось все больше. А когда грянула революция - послания более не доходили. Граф Житомирский при новом укладе оказался завхозом в бывшем поместье, где располагалась теперь сельскохозяйственная коммуна имени Томаса Мора. Павел Андреевич все чаще теперь размышлял, а не переправлять ли мужичков подальше от «утопистов» в тот «рай» на берегу Тасманова моря и не основать ли там русское поселение?
Вот на таких размышлениях записи Житомирского прерывались- Вероятно, дневник был хорошо спрятан, и, возможно, автор не собирался к нему возвращаться.
Но по прошествии более двадцати лет Павел Андреевич все-таки коротко изложил события, связанные с пространственным коридором.

Он упоминает о уже существующем в Новой Зеландии поселении, и что некоторые мужички даже забрали с собой скотину. Иммиграция (через амбар) началась с 1929 года - при раскулачивании. А в конце 30-х Житомирский спасал и «неблагонадежных», которым при разнарядке было бы не спастись. С его помощью перемещался также, бывало, и рьяный чекист, склонный видеть в Павле Андреевиче врага мирового пролетариата.
Завхоз приглашал его в амбар «посмотреть одну странную штуку».
Дневник заканчивается словами: «Экипаж одного из "Тигров" нашел развлечение - после вечернего шнапса гонять по деревне, как хряк Андрон, только выкрикивая с башни "Der Kreig muss im Raum verlegt warden», то есть: "Война должна быть перенесена в пространство!"
Это и подвигло меня решиться заманить этот Тигр" в амбар. Чем пьяный фашист не свинья? И я той же дорогой, которую открыла когда-то коляска... Но немецкая телега будет другая теперь».
Танк, как Томпсон и предполагал, «перегрузил», должно быть, пространственный коридор. Новых сведений о портале в деревне Ушатово не имелось. Неизвестно, как сложилась судьба Житомирского в Новой Зеландии. Русская община на берегу Тасманова моря существовала до 70-х годов. Со сменой поколений, как это бывает, она распалась. И местные рейнджеры только гадают, каким образом на их побережье взялся танк времен Второй мировой войны? Он и ныне находится недалеко от городка Греймут в древесных папоротниках.

YYYYY
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

Автор - Михаил Боков

Рассказ - Дед
ООО Издательство «Питер», 2018
Серия «Публицистический роман», 2018

А потом Бог вместил в меня небо, и землю, и всю тварь…
«Житие протопопа Аввакума»


Часть I
Мертвец
Когда девочка первый раз ткнула лопаткой в основание холма, земля неожиданно осыпалась. Обнажились древесные корни. К ногам девочки выпали ржавые гвозди. От второго тычка под корнями затрещало. Пахнуло гнилью, мраком, затаившейся тревогой. Девочка отступила, некоторое время постояла в нерешительности, оглянулась в поисках взрослых. Взрослые занимались своими делами на другой стороне холма. Их не было видно, но девочке слышны были хриплые голоса и лязг инструментов, вгрызающихся в землю. Это успокоило ее. Девочка вспомнила, что она уже большая и что скоро ей будет шесть. Приободрив себя таким образом, она шагнула к корням и вонзила в них пластиковую лопатку. Земля задрожала. Корни обвили руки девочки, оцарапали ее лицо. Ручейки песка, секунду назад весело вьющиеся под сандалиями, превратились в два вязких потока. Они вырвались на волю, как вода из худой плотины, увлекли девочку за собой. Мгновение она балансировала, пытаясь устоять, но в следующую секунду ее сбило с ног и накрыло с головой. Давно дремавшая сила проснулась. Холм словно был живой, и от тычка он вышел из спячки, зашевелился. Поднялась его голова, присыпанная землей, распрямились плечи, песчаная река потекла к ногам пробуждающегося великана. Девочкино лицо вынырнуло на поверхность. Она хотела закричать, но в рот ей набилась земля. Она закашлялась и вновь утонула в потоке. Корни, похожие на стариковскую руку, взвились вверх – это потащил их падающий ствол дерева. Скрюченный сухой палец воткнулся в синеву, упрекая небо в давних обидах, в недогляде, в том, что когда-то небо отвернулось и не помогло. Неожиданно все остановилось. Земля перестала течь, упершись в невидимую преграду. Дерево легло – поломав сучья, скрипнув напоследок исстрадавшейся сердцевиной. Стало тихо. В этой тишине на поверхность земли вынырнула девочкина лопатка, а вслед – и сама девочка, перемазанная, ошеломленная. Она захныкала и заморгала, потирая кулачками глаза, в которые попал песок. Потом глаза открылись, и тогда ее хныканье смолкло. Прямо перед ней вытолкнутый из земли лежал гроб. Из него, из-под сбитой набок крышки торчала человеческая нога. Девочка закричала. Закричала так, как могут кричать только до смерти перепуганные дети: тонким пронзительным голоском, от которого холод бежит по коже, и взрослые понимают, что случилась беда. Ее крик облетел склон и заставил мужчин, работавших на другой стороне, побросать инструменты и броситься к источнику шума. Крик полетел дальше, в темную лесную чащу. В ее глубине подняли головы и стали прислушиваться странные существа – не то боги, не то духи, не то призраки умерших животных.
Мужчины бежали к девочке со всех сторон. Увидев ее, увидев гроб, они разом остановились – красные, потные, дышащие густо и тяжело. «Что? Что случилось?» – проталкивался сквозь толпу отец девочки. Он подхватил ее на руки: «Кристиночка! Что произошло? Ты жива?» Оказавшись под защитой родителя, девочка уткнулась ему в плечо и заревела в три ручья. Крышку гроба поддели лопатой, сбросили на землю. Осторожно заглянули внутрь. Мертвец пролежал в земле без малого семьдесят лет. За это время от него должны были остаться только кости или их фрагменты да еще ржавые остовы металлических, некогда блестящих деталей – пуговиц, пряжки ремня, кокард. Однако увиденное заставило мужчин замереть.
Покойник выглядел так, словно сошел в могилу только вчера. Белое лицо, руки сложены на животе. Неведомым образом ему удалось обмануть время и избежать тления. На фуражке тускло отсвечивала красная звезда. К сапогам прилипли комья ссохшейся грязи – словно перед тем, как лечь в гроб, мертвец прошагал по лужам. Но больше всего мужчин поразили его глаза. Голубые, почти прозрачные, они были открыты и смотрели на склонившихся над ним людей с удивлением. Казалось, покойник не мог понять, что происходит. Зачем его подняли из земли и заставили вновь смотреть на жизнь? Такую недосягаемую, буйную, летнюю? На вид ему было чуть больше сорока. Светловолосый, усатый, с черной спекшейся точкой посреди лба – следом от пули. «Подполковник, – прошептал кто-то из мужчин, глядя на погоны. – Уважаемый был человек, раз дали отдельный гроб». Долго думали, кто полезет смотреть его «смертник» – пластиковый медальон с закрученной внутри картонкой с личными данными. Чаще всего «смертники» носили на шнурке на шее. Так что кому-то нужно было расстегнуть гимнастерку и залезть туда рукой – под пристальным взглядом двух огромных, как блюдца, мертвых глаз. Шансов на удачу было мало. «Смертники» находили на ошметках солдатских костей, густо замешанных с железом, на поле боя. Если покойник лежал в отдельном гробу, значит медальон, скорее всего, сняла похоронная команда. Мужчины по очереди отказывались лезть за шиворот к мертвецу.
– Я не буду…
– И я…
– Черт с вами, – выругался тот, кто определил звание. – Полезу я.
Он стянул рабочие перчатки и подошел к гробу. Расстегнул одну пуговицу, затем другую, запустил под гимнастерку ладонь.
– Он моргнул, кажется. Нет? – спросили из толпы.
Мужчина поднял голову, попытался найти того, кто говорил.
– Моргнете у меня сейчас, мало не покажется! Есть! – удивляясь удаче, он вытащил руку с зажатым в ней медальоном. – Дайте нож.
Лезвием он перерезал шнурок. Зажав медальон в кулаке, отошел от гроба. Еще раз обвел всех свирепым взглядом:
– Кто под руку говорил?
Мертвец за его спиной продолжал пялиться в небо стеклянными голубыми глазами.
– Посмотрим, как его звать, – мужчина сорвал колпачок с медальона и вытряхнул картонку на ладонь. – Лазовский Сергей Юрьевич. Тысяча девятьсот пятого года рождения. Тверская область.
Он повернулся к покойнику:
– Тридцать шесть лет, значит, тебе было, паря…
В этот момент неизвестно откуда в голубом небе громыхнул гром. Очевидцы позже скажут, что покойник застонал и еще раз отчетливо моргнул. В следующий момент его белое лицо и белые руки рассыпались в прах. Форменная одежда просела и как-то сразу поблекла, и кто-то над самым ухом мужчины со «смертником» заорал:
– Атас, ребята, сельские еду-у-у-у-т!


Сто тридцать два
Они толпились перед его палаткой, переминаясь с ноги на ногу, в оборванном сером исподнем.
– Андрюшенька, – звали они. – Что же ты, родненький? Что же ты нас не похоронил?
Их было сто тридцать два. Ганин знал это, не считая. Именно стольких солдат он вытащил из земли в свой первый сезон.
– Уйдите, – метался он, сжимая спальный мешок. – Уйдите, Христом Богом прошу!
– Андрюшенька, родно-о-ой! – снова затянули вразнобой голоса.
Сначала они приходили по ночам изредка. Когда это произошло впервые, Ганин был в своей квартире в Москве. Он подскочил на кровати и закричал. Мертвецы толпились над ним. Мертвецы звали его. Мертвецы касались его лица своими холодными, трясущимися руками. В то утро Ганин обнаружил у себя на макушке первый седой волос. Потом они стали приходить чаще, в иные времена почти каждую ночь, если только Ганин не накачивался водкой так, что сам становился похож на труп. Он помнил их по именам. Всех. Сто тридцать два имени, фамилии и отчества. Он видел раны, от которых они умерли. Он знал их биографии – по медальонам, которые болтались на костях, когда Ганин поднимал их из земли. Ганин плакал во сне:
– Я похоронил вас, ребята. Похоронил я…
А они цеплялись за него, тянули за спальный мешок и за одежду.
– Нет, Андрюшенька, нет…
В следующий момент Ганин проснулся. Перед ним на корточках, с интересом вглядываясь ему в лицо, сидел Фока.
– Что? Опять эти? – спросил он.
– Чего тебе? – буркнул Ганин.
Сегодня мертвецы впервые пришли к нему днем. «Плохой знак, – подумал он, с трудом сдерживая подступающую тошноту. – Очень плохой».
– Приехали из района. С полицией, – Фока поднялся, насколько позволяла ему высота палатки. – У тебя здесь нет криминала?
– Нет.
– Отлично. А еще мы нашли офицера. Подполковник. Звать Сергей Юрьевич Лазовский.
Ганина стошнило, едва он вылез на свет. Рвота изверглась из него алым фонтаном и забрызгала палатку и берцы. Почти сразу же последовал второй позыв. Ганин надеялся, что его не видно с холма, куда сейчас, по словам Фоки, приехали проверяющие. Скорчившись, он пытался устоять на ногах и последними словами клял жару, инспекторов и сегодняшнее утреннее пьянство. Когда стало легче, Ганин нетвердой походкой пошагал туда, где раздавались голоса. Солнце жгло затылок. Сердце бýхало как расстроенный радиоприемник, безбожно проседая на низких частотах. Он надеялся, что сумеет дойти, не упав.
– Ага. Вот и главный расхититель гробниц, – поприветствовал его Кузьмич. – Бухал с утра, да, Ганин? Пропивал историческое наследие времен войны?
Ганин поморщился:
– Шли бы вы, Кузьмич.
– Я-то пойду, пойду. Но сначала вы все станете к стенке!
Кузьмич был главной грозой черных копателей, как называли их газеты. Шестидесятилетний глава районной администрации, казалось, дал себе клятву – пересажать всех, кого застал в поле с металлоискателем в руках. Если эти люди не могли предъявить ему документ о принадлежности к легальным отрядам или детским патриотическим организациям, Кузьмич обрушивал на них свою ярость и весь имеющийся административный ресурс. Обыски, давление, применение силы. Полицейские наряды, которые приезжали вместе с ним, Кузьмич науськивал, что церемониться не надо: когда от каких-то методов есть прок, они годятся. Нашли повод убрать копателя хотя бы на день – это прок. Удалось задержать его на 15 суток – прок. Посадили, насобирав улик на уголовную статью или выбив признание, – прок и личная похвала Кузьмича, главной шишки в районе. Плотный, с бритой под Котовского головой Кузьмич возникал с проверками в лагерях копателей по всей Новгородчине. Порой его видели далеко за пределами зоны его административной ответственности. Он выходил из уазика, окруженный ватагой полицейских, хлопал дверью и шевелил щеткой седых усов – вынюхивал криминал. Когда нюх срабатывал, начиналось пекло. «Предатели», «торговцы костями», «бл…ины дети» – Кузьмич называл копателей только так, и его не интересовало, что далеко не все из них приехали сюда наживаться. Таких было предостаточно, да, но часть людей была иного сорта. Эти люди могли неделями кропотливо перебирать останки – в попытке, часто безуспешной, их идентифицировать. Они своими руками рыли могилы и сколачивали кресты, чтобы те неизвестные, забытые в горячке войны и оставленные лежать так, как застала их смерть, наконец обрели покой. Некоторые копатели вели дневники – скорбные летописи с координатами захоронений. Потом, возвращаясь в обычный мир, они отправляли свои записи родственникам погибших, писали им письма. Ганин и сам написал таких десятки. Текст был всегда одинаковый, поисковики передавали его друг другу по наследству. «Уважаемые такие-то. Мы, члены поискового отряда, сообщаем вам: на таких-то градусах широты и таких-то градусах долготы нами было сделано захоронение останков советских бойцов, павших во время войны и считавшихся пропавшими без вести. В братской могиле покоится и ваш родственник, отец, дед или прадед. Если вы захотите посетить могилу, следуйте по координатам, оставленным выше, или свяжитесь с членами нашего отряда. Их контакты приложены к письму. Со скорбью и гордостью. Вечная память герою». Но в глазах Кузьмича все они были равны: нет разрешительной бумаги на раскопки, значит ты частник, падла, барыжишь памятью воинов и сидеть тебе в тюрьме. Ганин не мог взять в толк: почему районный глава ненавидит всех без разбора? Почему он не отделяет зерна от плевел? И еще Ганин не мог понять: неужели у Кузьмича нет других дел, кроме этой странной непрекращающейся игры в кошки-мышки? Так он и сказал, покачиваясь, разглядывая главу сквозь похмельное марево.
– Скоро без вас, Кузьмич, в поле и по нужде нельзя будет отойти. Везде ваши засады.
– Что? – побагровел Кузьмич. – Держите его, ребята, – скомандовал он полицейским. – Это их главный заводила.
В следующий момент Ганина прихватили за локти. Он увидел, как побледнел Фока и как сжались кулаки у братьев Степана и Сереги Солодовниковых. Подельники Ганина были злыми жилистыми мужиками, и форменная одежда, знал Ганин, будет последним, что сможет их остановить. Понадобится отбить его у погонников – отобьют. Здесь в лесу дела делались просто: у кого было численное преимущество, тот и становился правым. Полицейские, заломившие ему руки, не понимали этого. Не понимали, что окружившие их люди смогут при надобности воткнуть лопаты им в бока, а потом рассеяться в чаще. Не понимал этого и Кузьмич, упертый, старый, уверенный в том, что он – непоколебимая власть. Ганин перевел взгляд на людей из чужих поисковых отрядов. Те стояли поодаль, опершись о черенки лопат. В отличие от подельников Ганина, в борьбу они вмешиваться не собирались. Глазели, ждали, чем все закончится. Один из них держал на руках девочку лет шести. Нехорошо будет, решил Ганин, если на глазах у девочки сейчас густо прольется кровь. Какого черта этот мужик вообще привез ее сюда? О чем он думал? Ганин встретился глазами со своими и покачал головой – не надо, стоп. Затем повернулся к Кузьмичу.
– За что хоть вяжете, гражданин начальник?
– А ты не знаешь? Строишь дурачка? – Кузьмич ткнул пальцем в гроб, стоявший на земле. – Незаконные раскопки и применение поисковой техники – статья раз. Незаконное хранение оружия – статья два. Организация преступной группы – статья три, – Кузьмич загибал пальцы.
– Какое оружие, Кузьмич? – выступил вперед Фока.
– Такое! – ответил районный глава. – Самое что ни на есть настоящее!
Он повернулся к полицейским:
– Ну-ка, ребята, посмотрите, что у покойника в кобуре.
Один из полицейских нагнулся к рассыпавшемуся мертвецу, расстегнул кобуру у него на поясе.
– Кажется, наган.
– Вот! – обрадовался Кузьмич. – А я что говорю? Давай оформлять их всех. И гроб тащите.
– Все в машину не влезут, – возразил полицейский.
– Плохо вы подготовились, ребята. Сажай тогда этого, – толстый узловатый палец Кузьмича уперся в Ганина. – И гроб.
– Слышь, Кузьмич, – Степан Солодовников, один из братьев, встал на пути главы. – Тут такое дело. Оружие-то не наше. И раскопок мы не вели. Девочка это. Копнула лопаткой, а земля и посыпалась…
– Посыпалась, – передразнил Кузьмич. – Ты, Степа, скажи спасибо, что я отца твоего знал. А то бы поехал сейчас вместе с этим. А теперь давай-ка отойди.
– Девочка это, – подал голос мужчина с девочкой на руках. – Моя дочь. Кристина. Мы отдыхали, а она играла здесь на холме. Потом упало дерево. Корнями вытащило гроб. Я готов это засвидетельствовать. Кузьмич подскочил к нему:
– Умный?! Грузите его тоже.
Девочка на руках отца захныкала. Полицейские засомневались:
– Какие основания, Иван Кузьмич?
– Такие основания, что у нас тут банда! Тревожат останки доблестных солдат Великой Отечественной. Ищут оружие для продажи. Охотятся за нацистским барахлом. Мало оснований?
– Вообще-то мы все здесь отдыхали, гражданин начальник, – подал голос Ганин, которого продолжали держать оперативники. – Пикник у нас здесь. Дети резвятся, взрослые жарят шашлык. Это теперь тоже инкриминируется?
– Он прав, – осторожно сказал главе полицейский. – Если это и впрямь девочка и если это пикник…
– Ага, пикник! Ты посмотри на их рожи, сержант. Похоже, что они на пикнике?
– Можно еще пошустрить в палатках, – добавил полицейский. – Если очень надо.
– Схрон искать надо, – изрек глава. – В палатках они добро не держат.
– Для схрона это… – полицейский замялся. – Собака нужна.
– А у вас нету?
– Нету.
– Космический десант, одно слово! – покраснел от досады Кузьмич. – Ладно, грузите гроб.
Он дернул дверь уазика, поставил ногу на подножку, но в последний момент обернулся. Обвел взглядом Ганина, Фоку и остальных:
– Какие-то вещи брали с трупа?
– Никак нет.
– Найду недостачу – вешайтесь, – Кузьмич влез на сиденье и захлопнул дверь.
– Гражданин начальник, – подал голос Ганин. – Можно вопрос?
– Что еще?
– Скажите, а у вас в районном центре – армия?
– Какая армия, Ганин?
– Ну, полицейская. Вы к нам каждый раз с новым отрядом. Сколько я сюда езжу, ни одно лицо при исполнении дважды не повторялось. Вот я и хочу испросить, так сказать, у вас как у высшего начальства: их в городе армия, легион? Они на грядках растут?
Кузьмич высунулся из окна – долго двигал губами, подбирал слова, а в это время все пытался застрелить Ганина взглядом. Наконец процедил:
– Я тебя посажу, пацан. Вспомнишь меня. Надолго посажу.
Затем заорал полисменам:
– Ну, скоро вы там? Гуманоиды…


Трофей
Глядя, как удаляется, пыля, начальственная процессия, Ганин размышлял, откуда что берется в людях. Например, откуда у него, бывшего московского журналиста, взялись эти блатные интонации, какие неизменно появлялись при разговоре с Кузьмичом? Ганин подозревал, что виноваты в этом были водка, сырость болот и ежедневное лицезрение грубых людей. Это они заразили его вирусом урки, заставлявшим его гримасничать, склабиться и брать на понт окружающих, особенно если последние представляли собой власть. Или вот загадка: на сколько еще хватит Кузьмича, чтобы гоняться за ними? Ему шестьдесят – другие в эти годы выбирают блаженный покой. Но, кажется, что у Кузьмича вместо сердца пламенный мотор, который накачивает его энергией и злобой. В кабинете главы, говорили очевидцы, полки уставлены борцовскими кубками и грамотами. Кузьмич занимался борьбой в юности, но хватку сохранил на всю жизнь. Ганин со своими между собой звали его старой задницей. Голова продолжала гудеть. Казалось, что солнце назначило Ганина своим персональным врагом и теперь намеревалось произвести ритуальное сожжение. Ганин вздохнул и потер пальцами виски. Ему предстояло унизить другого мужчину, растоптать его самоуважение и гордость. Делать этого не хотелось, но другого выхода, как знал он, нет. Его перестанут уважать, если он спустит это с рук. Мужчины за его спиной стали расходиться, когда он обернулся и окликнул отца девочки:
– Подожди, паря.
Увидев удивление на его лице, он добавил:
– Дочка пусть погуляет.
Ганин подождал, когда та убежит, огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что на них никто не смотрит, а затем наотмашь ударил мужчину ладонью в челюсть. Тот охнул и повалился на землю. Ганин стоял и смотрел сверху.
– Зачем приволок сюда девчонку? Здесь смерть, кости, люди видят по ночам мертвецов. Ты думал, здесь тебе будет весело?
Мужчина был ему незнаком. Копать он явно приехал впервые. Скукожившись, подтянув колени к подбородку, он всхлипывал.
– Я скажу тебе один раз. Сегодня ты соберешь вещи, возьмешь в охапку дочурку и свалишь отсюда навсегда, – Ганин пнул лежащее перед ним тело. – Ясно?
Тело дернулось:
– Ясно.
Ганин развернулся и пошел прочь. Солнце продолжало палить по нему из всех орудий.
У палатки уже собралась вся его команда – Фока, братья Солодовниковы, Виктор Сергеевич.
– Правильно ты его, Андрюша, – сказал Фока, когда Ганин сел рядом. – На твоем месте я бы его вообще зарыл.
Ганин поморщился, провел рукой по волосам.
– Голова болит? – поинтересовался Солодовников-старший. – Сейчас Фока вылечит.
Братья заржали, а Фока, как заправский фокусник, достал откуда-то из-за спины бутылку водки и стаканы. Фока в их команде был ответственным за кайф. Раз в пару недель все скидывались деньгами или трофеями, добытыми на полях, и он исчезал – на день, на два. Когда он появлялся с брезентовым рюкзаком за спиной – в рюкзаке было все, что нужно мужчинам в условиях дикой природы. Водка, консервы, хлеб, пиво, гашиш.
Один Бог знал, откуда Фока умудрялся доставать наркотики в этой глуши. До ближайшего населенного пункта в зависимости от места стоянки было от пяти до двадцати пяти километров. Сам он никогда своих связей не раскрывал. Длинный, похожий на змею Фока был родом из Волгограда, откуда, видимо, и унаследовал любовь к плану. Выросший на юге, он, однако, всегда заявлял, что новгородский климат ему больше по душе. «Что Волга? – кипятился он, когда бывал пьян. – Чертова жарища, чурки и степь. То ли дело здесь. Бабы белые-белые. Задницы вот такие, – Фока показывал руками. – И погодка самое то. Дождички, снежок…»

Никто не разделял Фокиного воодушевления здешней погодой. Но, несмотря ни на что, гашиш он подгонял самый лучший. На коричневых пятидесятиграммовых плитках были выгравированы арабские письмена – знак качества, подтверждавший, что плитки пришли прямиком с Востока, минуя руки местных любителей бодяжить продукт. Неподготовленные люди от этих плиток ходили блевать и часами валялись у палаток. Фока любил издеваться над такими. «Что? – спрашивал он. – Накурился? Сейчас будет еще хуже! Сейчас ты забудешь, как дышать!» Фока пришел к отряду Ганина в один прекрасный день и поставил палатку рядом. Никто не заметил, как он стал членом отряда. Своим. Ганин махнул свои полстакана залпом и закашлялся. Пошло криво. В глазах появились оранжевые круги. Братья Солодовниковы прошли дистанцию достойно. Оба крякнули, занюхали водку стрелками зеленого лука и застыли как два древних истукана – ухмыляясь, наблюдая за происходящим из-под полуприкрытых век. Фока пил свою глотками. Раз глоток – поморщился, сплюнул. Другой глоток – выругался и смахнул слезу. Допил на третьем. Махнул стаканом в траву, вытряхивая оставшиеся капли, и тяжело выдохнул: «Ух… мать!»
Виктор Сергеевич не пил совсем. Когда-то он сказал, что и без этого может получать радость от жизни, и с тех пор от него отстали, никто больше не предлагал. Закурили. Выпустили дым. Молчали целую вечность. Наконец Фока наклонился к Ганину и подмигнул.
– Тут такое дело, Андрей. Значит, девочка эта нашла труп солдата. И пока все нервничали и орали, в суматохе мне удалось кое-что раздобыть. Тебе будет интересно.

Фока достал блокнот, из которого вынул, едва касаясь пальцами, свернутый пополам лист бумаги. Ломкая, желтая, с истлевшими краями, она выглядела как древний манускрипт. Ганин и все остальные даже дышать стали медленнее, чтобы ненароком не разрушить этот хрупкий артефакт.
– Вот, – сказал Фока. – Нашел у мертвого офицера.
– Что это?
– Это приказ, Андрей. Приказ мертвому офицеру – тогда он был еще живым офицером – следовать со своим подразделением в населенный пункт Мыски. На подмогу оставшимся там бойцам. Ганин развернул бумагу на земле, молясь, чтобы она не рассыпалась. Наклонившись, стал всматриваться в поблекший печатный шрифт.
– Уму непостижимо! – сказал он. – По картам, которые есть у нас, в населенном пункте Мыски не было наших соединений. Фрицы прошли сквозь Мыски, как нож сквозь масло, не встретив никакого сопротивления, кроме болот.
– Точно, – кивнул Фока.
– Значит, карты врут?
– Может, и врут. А может, специально о чем-то молчат. К примеру, о том, что какой-то отряд-призрак все же оставался в Мысках. И держал оборону.
– Но зачем молчать-то?
Фока пожал плечами:
– Секретность не по моей части.
– Я, Андрюша, сколько лет живу на этой земле, столько и понимаю: ни хрена мы не знаем об этой войне, – сказал Виктор Сергеевич. – Где свои, где чужие – поди разберись в таком месиве полвека спустя! Что можем мы знать? Может, приказ этот был фальшивкой? Может, цель его была сбить с толку немцев, дать им ложный след? А? Не подумал об этом?
– Подумал, – ответил Ганин. – Только немцы этого приказа не видели. Закопали бойцы приказ вместе с офицером. Почему?
– Бог ведает, – развел руками Виктор Сергеевич. – Вот ты, Андрюша, образованный, ты и решай эту задачку.
Некоторое время все сидели молча – продолжали смотреть на лист бумаги, разложенный на земле. Потом Фока догадался, о чем думает Ганин. Поднял на него глаза.
– Дед?
– Может, и дед.
На приказе скрытая побледневшей печатью со звездой стояла дата – 1 августа 1941 года. Через четырнадцать дней после этого, знал Ганин, немцы прорвали оборону и взяли Новгород.
Вообще-то он был не дед, а прадед. Ганин нашел его фотокарточку, разбираясь в вещах матери. С фотокарточки с закругленными по моде тех времен краями на него смотрело усатое и чубатое лицо. Немолодое, но веселое.
– Ганин Павел, мой прадед. Без вести пропал на войне, – он протянул снимок Марине.
– Похож, – сказала жена.
Все в тот год катилось к чертям. Умерла мама. Умирала долго, болезненно, прося, чтобы все закончилось побыстрее. Не заканчивалось. Когда позвонили из больницы сообщить о смерти, Ганин уже не знал, горе это или облегчение. Звонок раздался в пять утра – важные вести часто приходят в это время, застают нас теплыми, спящими, врасплох. Днем перезвонил ее лечащий врач.
– Вам уже сообщили? – спросил он. – Что она выпала? Выбросилась из окна?
– Что? – оторопел Ганин.
– Подвинула табуретку к подоконнику. Открыла шпингалеты. На рассвете.
Он потом долго еще удивлялся: как ей хватило сил? Когда он последний раз накануне видел мать, ее переворачивали на бок медсестры, чтобы обмыть. Сама она перевернуться уже не могла. И вдруг – табуретка и шпингалеты.

Стоял апрель – жаркий, беззаботный. Раньше времени расцвела зелень, и вся Москва благоухала ароматами, предвкушениями, надеждами. О чем думала мать, стоя на подоконнике в тот утренний час? Что вспоминала и с кем прощалась? Ганин часто задавал себе эти вопросы. Был пятый этаж. Смерть, сказали в больнице, наступила мгновенно. Гроб сделали закрытым. Когда провожающие вышли из морга на улицу, Ганин остался. Попросил сдвинуть крышку, чтобы попрощаться. Его пытались отговорить. Он уперся, поскандалил и – как выяснилось позже – был прав. Лицо матери было целым. Спокойное, каким оно не было уже давно, его портили только царапины на шее и на щеке. Так что пугали зря. Под занавес траурной церемонии распорядитель произнес: «Теперь скажем ей „прости и прощай“» – и гроб медленно пополз в печь крематория. В этот момент внутри Ганина что-то лопнуло. Он заплакал и проплакал несколько дней.

В мае не стало работы. Ганин трудился ночным редактором в новостном агентстве. Для мужчины, которому вот-вот стукнет тридцать три, работенка не ах. Былые амбиции отшлифовало время. Стать вторым Невзоровым, вторым Парфеновым, вторым Хантером Томпсоном, а еще лучше первым Андреем Ганиным, легендой, историей журналистики не удавалось. Ганин проживал рабочие будни в компании интеллектуалов-неудачников – таких же, как и он сам. Всем слегка за тридцать. Все порастеряли надежды, смирились, стали потихоньку накапливать жирок и готовиться к старости. Привычный ход вещей нарушил визит менеджера по персоналу. 22-летняя молодая кобылица, казалось заступившая на работу только вчера, построила их гундосое и унылое редакторское стадо. Через минуту стаду объявили, что оно может валить на все четыре стороны. На дворе бушевал кризис.

В июне развалилась семья. Ганин доходил до психопатии в любви к пятилетней дочке Варе, но не мог найти в своем сердце ничего для жены. Они засыпали, повернувшись спинами друг к другу. Однажды он застал ее в ванной, мастурбирующей флаконом дезодоранта. «Что? – с вызовом спросила она.
– Что?» Ганин ничего не ответил и прикрыл дверь.
Марина сама предложила разойтись. Она помогла перевезти его вещи на квартиру к маме. Она помыла там окна, оттерла пол, смела пыль. Ганин не был в квартире после похорон. Он боялся туда заходить. Это была квартира его детства. Он знал там каждый уголок, каждую щель: помнил, что на антресолях лежит его трехколесный велосипед, зеленый, на котором он когда-то катил в детский сад, а в старом буфете, напротив фотографии рано ушедшего отца, – рюмка, прикрытая корочкой черного хлеба. За время отсутствия Ганина цветы в горшках завяли и еще появился тошнотворный гнилостный запах. Его источником был йогурт, оставленный мамой в мусорном ведре. Ганину показалось, что йогурт шевелился, когда его, зажимая руками носы, отправляли в мусоропровод.
«Теперь можно жить!» – сказала Марина, разогнувшись после уборки. Она отвернулась к окну, заплакала. Ганин не видел этого, уставившись на фотографию прадеда.
Полное имя прадеда было Ганин Павел Сергеевич. Из неведомо сколь далеко идущего в историю списка Ганиных он был последним, о ком продолжало помнить их живущее на свете потомство. Дальше от Ганина Павла шла прямо в глубь времен темнота забвения. Бабушка, его дочь, родилась за восемь лет до войны. Она помнила об отце немногое. Кажется, он был рабочим. Хорошей квалификации. Кажется, его вообще не должны были забирать на фронт из-за его работы. Но почему-то уже в августе 41-го он там оказался непонятно как. Успел написать одно письмо и где-то под Новгородом лег в землю одним из первых. Отец Ганина родился в 52-м. Вообще-то он не должен был получить фамилию Ганин. Но все решил случай: бабушка, выйдя замуж, очень быстро забеременела от дедушки, а затем совершила невиданное. Ушла от мужа беременная. И мало что ушла – подала документы на развод, вернула себе прежнюю фамилию и сыну дала ее же. Ганин.
Следующим был сам Ганин. Он заорал младенческим криком на рассвете, в последний день июня 1979 года, а уже в следующем году отца не стало. Он умер в один день с певцом Владимиром Высоцким, практически по тем же самым причинам – остановилось, не выдержав длительного запоя, сердце. И чем дальше бежало время, тем больше настоящие черты отца в сознании сына заменялись чертами певца. Когда Ганин думал об отце, в голове неизменно возникало лицо Высоцкого, и однажды в детстве, играя во дворе, он даже похвастался, что его папа – этот тот дядя из фильма «Место встречи изменить нельзя», капитан Жеглов. Другие дети не поверили и спросили: «Почему же его никогда не видно?» – «Папа всегда на задании. Ловит бандитов в командировке», – он ввернул слово «командировка», услышанное от мамы (она сама частенько употребляла его, когда речь шла об отце), ввернул важно, смутно догадываясь о его настоящем значении.
От отца осталась полка личных вещей. Там была пачка высохших папирос «Казбек», деревянная курительная трубка, несколько записных книжек в кожаных обложках и пачка черно-белых фотографий. На большинстве снимков были незнакомые люди, друзья отца. На других был он сам в домамин период, но фото были такие нечеткие, выцветшие, а отца на них почему-то всегда ставили на задний план, так что вместо его лица на Ганина всегда смотрело мутное светлое пятно. На нем были слабо прорисованы глаза, волосы и чуть-чуть нос, но понять, во что собирались все эти части лица вместе, было решительно невозможно. Там же, неожиданно четкая, была и фотография прадеда. Ганин с детства помнил запах, который исходил от отцовой полки. Это был запах давнишнего табака, смешанный с чем-то неопределимым, принесенным памятью в подсознание в самом раннем детстве. Волнующий. Скорее приятный. Когда Ганин, разбирая вещи мамы, открыл отцовскую полку, на него дохнуло тем же самым. Запах никуда не делся. Он даже стал будто более концентрированным, окреп за прошедшие годы. Органы чувств Ганина на пару секунд пришли в замешательство: нос потянул этот запах – и передаваемые им сигналы заполняли собой весь мозг, отодвигая остальную информацию на периферию. Очнувшись, Ганин увидел, что из недр полки на него смотрит лицо прадеда. Показав снимок Марине, Ганин поставил его перед собой на подоконник. Он всматривался в него так, как в фантастических фильмах древние люди с дубинами и в шкурах всматриваются в космический корабль из будущего. Он изучал морщины деда, заглядывал ему в глаза, пытался понять, какие мысли скрывались в тот момент у него под чубом, – отодвигался от фотографии и придвигался к ней вновь. Когда, закончив убираться, Марина зашла сказать ему «до свидания», Ганин не отреагировал. Фотография деда увлекла его полностью. Марина подумала, что он обижается на нее за уход. Но решила не лезть. «Вообще-то понятно, почему он не хочет разговаривать, – подумала она. – Мы были столько лет вместе». Они были вместе пять с половиной лет. Когда за Мариной захлопнулась дверь, Ганин уже знал, что надо делать. Это знание пришло к нему спонтанно, но поселилось внутри с хозяйской уверенностью, как бывает возвращаются в брошенные дома бывшие владельцы и, увидев, что за время их отсутствия в доме никто не поселился, очень быстро приобретают былую уверенность. Ганин встал и начал собирать вещи, чтобы поехать попробовать найти то, что осталось от деда. В свой первый сезон он поднял сто тридцать два мертвеца. Павла Ганина среди них не было.


Побег
Из лагеря уходили ночью. Полупьяные, скатали палатки в темноте и разворошили схрон. В схроне – нацистские побрякушки, снятые с костей шевроны, пуговицы, несколько орденов, две сотни патронов всех возможных калибров, четыре мины-«лягушки» и 11-килограммовый пулемет «MG 42» – адское творение вермахта, способное в свои лучшие годы выплевывать до полутора тысяч пуль в минуту. Ганин слышал истории, как солдат перерезало на части, когда в дело включался «MG». Разобрать его, смазать, настроить, сбагрить коллекционерам – и на вырученные деньги можно жить зиму.
– Видел бы нас сейчас Кузьмич, – кряхтел Фока, взваливая пулемет на плечо. – Ох, черт, тяжеленный…
– Отойдем подальше – перезахороним добро, – сказал Ганин. – Здесь люди, много людей. Разроют.
Двинулись, обходя огни костров. Старались не шуметь. Обитатели лагеря звенели бутылками, ходили хороводом от палатки к палатке. Кто-то пел песню – казачью, они пользовались почему-то особенной популярностью здесь.
– Не для-а-а меня-а-а-а, – тянул осипший голос, – придет весна-а-а…
Для многих это была игра, знал Ганин. Они, затянутые в модный натовский камуфляж, редко выходили с лопатами в поле. Все больше сидели у костров, вгрызались в шашлыки, заливали в себя водку и смеялись. В воскресенье паковали свои пожитки и отправлялись обратно в города. Меняли камуфляж на офисную униформу, продавали сантехнику, выгодные подключения, ценные бумаги, злоупотребляли словами «мерчандайз», «фэн-шуй», «клиентура» и по пятницам снова ехали в поля – как на дачу, это было вместо дачи у них. Братья Солодовниковы, местные, которые копали с малолетства, презрительно звали таких городскими. И не упускали случая унизить, подстебнуть, пощупать нерв.
Все это в первый сезон испытал на своей шкуре и новичок Ганин. К нему присматривались долго, потому что он, в отличие от других городских, много копал. Но, присмотревшись, наехали все равно. Потерянный, бесноватый, проводящий дни в яме, полной человеческих костей, Ганин однажды у костра услышал в свой адрес пошлую шутку: «Пока ты здесь, Андрюша, бегаешь с лопаткой, жена твоя стоит рогаткой». Все загоготали. А когда опомнились, Ганин уже прижимал обидчика к земле и долбил выхваченной из костра головней. Обидчик скулил, закрывал голову руками. Его волосы дымились. Головня была жестким оружием. Наутро после той драки свою палатку рядом с палаткой Ганина поставил Степан Солодовников.
– Степа, – представился он и кивнул на стоявшего за его спиной двухметрового детину. – А это Серега, мой брательник меньшой.
Серега протянул руку и ухмыльнулся:
– У вас там в Москве все такие резкие?
Ладонь его была одной большой гладкой мозолью.
Пожимая ее, Ганин задумался:
– Нет. Не все.
Редакторские, решил он, вряд ли узнали бы его вчера. Очень скоро выяснилось, что у Ганина особый дар находить погибших солдат. Куда бы он ни пошел, где бы ни ткнул лопатой в землю, кости находились тотчас, словно ждали его. Братья Солодовниковы изумились. Бесхитростные, чуткие до всякой мистики, они решили, что стали свидетелями чуда. Сговорившись между собой, взялись опекать Ганина. Если случались конфликты, заслоняли его как два валуна: один поменьше, пошире в боках – Степан, другой выше, продолговатее – Сергей. Ганин злился: «Я сам, ребята!» «Сам, сам, – обычно отвечали они, продолжая оттирать его спинами. – Все сам, Андрюша». Их лица, похожие на куски лежалого навоза, прорезали ухмылки. Рыжие челки развевались на ветру. В голубых глазах было пусто. Посмотришь – и пожалеешь, что связался. Сейчас Солодовниковы тащили в темноте вещмешки и стебали согнувшегося под тяжестью немецкого пулемета Фоку.
– Пальни, что ли, дядя, – говорил Сергей. – Хоть какое веселье. Чего просто так тяжесть таскать.
– Отстань!
– Важный! – подмигивал Сергей брату. – Экономит патрон. Для лося бережешь, Фока? Али для медведя?
– Медведь-то весь разбежится, как только увидит эту дуру, – подхватил Солодовников-старший.
– Не-а, – Серега щурился. – Это еще не дура. Это так, на зайцев ружьишко. А главная дура у Фоки где? А, Фока? Ты ж как-то хвастался у костра.
Фока скрипел зубами, тащил пулемет и молчал. Знал, что вступать с братьями в спор, когда на тех нападает глумливое настроение, бессмысленно.
– А главная дура у нашего Фоки в штанах, – продолжал Сергей. – От такой орудии не то что медведь побежит, жирафа – и та окочурится. Фока сам сказал. Да, Фока?
– Ну! – изумлялся Степан. – Покажь, Фока!
– Я те покажу! – прорвало Фоку, несмотря на здравый смысл. – Я те так покажу, что мало не покажется!

Он скинул с плеча пулемет, попробовал им замахнуться. Братья с гоготом бросились от него в темноту. Оружие, однако, оказалось не по силам Фоке – пулемет, который он схватил за дуло, дал крен в хвосте и утянул его набок, повалил в грязь.
– Вояка! – раздавалось сквозь хохот в темноте.
– Ох, убил! – корчась в судорогах, выл Степан. Он сам упал на землю и теперь катался по ней, хлопая себя по коленям. – Наповал убил!
Они ушли от лагеря уже километра на три. Тропинки закончились. Стемнело. Шли в густой траве, огибая лес. Обиженный Фока ушел вперед. Остальные слышали, как он вполголоса костерит братьев. «Темень деревенская. Дуболомы» – приклад пулемета за его плечом покачивался в такт ругательствам. Ганин понял, что что-то не в порядке, когда услышал Фокин вскрик и в следующую секунду воткнулся в его костистую спину носом.
– Что, Фока? Что замер?
– Ребята, тут… – Фока обернулся, зашарил по ним глазами. Голос его звучал растерянно. – Тут человек…
– Уж ясно, что не зверь, – раздалось из темноты. – Есть, что ли, табачок, ребятишки?
Ганин выглянул из-за Фокиного плеча и обалдел. Перед ними в траве стоял натуральный леший. Старикан в полтора метра ростом с бородой до пола (борода отливала зеленым) ухмылялся беззубым ртом. На ногах у старикана, заметил Ганин, были самые настоящие лапти.
– Что застыли, парни? Табачок, спрашиваю, есть?
– Ты откуда взялся, дед? Из-под земли, что ли?
Лешему протянули сигарету, которую тот, перед тем как сунуть в рот, осмотрел и обнюхал.
– Сами вы из-под земли. А я местный. Урожден в Конопатихе в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Слышали про Конопатиху? Деревня здесь, за холмом. А вы, что ли, московские?
– Разные мы, – ответил за всех Ганин. – Понаехали отовсюду.
– П-а-а-наехали. А-а-тавсюду, – передразнил старикан. – Одно слово – Ма-а-сква. Язык у вас вроде русский, а звучит – как будто вы его жопой выдуваете.
Он поднес спичку к сигарете, втянул дым, и моментально его лицо стало похоже на старый сапог. Оно и раньше было старым сапогом, но теперь сапог скрючился и почернел еще больше. Дед закашлялся так, что все остальные испугались, что он выкашляет легкие и помрет. А потом – когда его чуть отпустило – швырнул сигарету на землю и стал топтать ее лаптем.
– Плоховатый у вас, табачок, ребята. Какой-то папоротник, а не табачок.
– Слышь, пацаны? «Мальборо» деду не вкатило, – сказал Серега Солодовников. – А ты не слишком борзый, дед? Табачок ему как трава-мурава, язык ему как из задницы – не боишься, что добрые люди в лесу тебя положат? Вон, из пулемета?
– Нашелся молодец, – сапог на месте дедова лица перерезала черная дыра – дедова ухмылка. – Пулемет твой годится только ворон пугать.
– Это еще почему?
– Дуло его видел? Кривое, как две мои ноги. И механизму уже лет под сто, ржавый насквозь. А в затворе пуля сидит – дернешь крючок, и хорошо, если не долбанет. А долбанет, так сразу сквозь ржавую железку прямо в твою дурную башку.
– Знаток! – усмехнулся Серега.
– Знаток, – согласился дед. – Поболе твоего на свете живу.
– А раз ты такой умный, чего же ты, дед, сигареты в лесу стреляешь по ночам? Сидел бы дома, курил бы свои.
– От бабы иду. Баба у меня живет в Кривоколенном. До Конопатихи семь километров полем.
– Ха! Гляньте, пацаны! – Серега цокнул языком. – По старому давно могила плачет, а он по бабам утек. Сколько ж твоей бабе лет, а?
– Да вот как тебе плюс еще немножко, да умножить на два.
– Что же ты ее к себе в Конопатиху не возьмешь? Все лучше, чем по полям бегать.
– Зато, сынок, я бегаю, да знаю, ради чего. А вот зачем вы ночами по лесу шарахаетесь – этого я умом не понимаю. Пулеметиком, смотрю, разжились, а в мешках небось крестики несете немецкие, а? Хорошо, слышал, крестики-то идут в Москве.
– Идут неплохо, – сказал Ганин. – Только дело не в немецких крестиках, дед.
– Ой-ли? – старикан прищурился. – А в чем же тогда? Походить, порастрясти мертвяков – милое дело. В Москве мертвяков любят. И чтобы кровушки побольше было. Если каска, то с дырой чтоб от пули, а коли ружьишко, то чтоб с насечками, сколько убитых. Вот тогда он и рад, покупатель-то, готов выложить деньгу. Купит такое ружье в коллекцию, станет водить гостей – хвастаться, как из этого ружья фриц трупы русские делал. Правду я говорю, сынки?
– Вот эти двое, – Ганин показал на братьев, – местные. Землю копают с малолетства. Сколько ты поднял бойцов, Серега?
– Не считал я, – буркнул Солодовников-младший.
– Не считал он, потому что поднял их без счета, дед. И сам письма писал родственникам, что нашелся их пропавший без вести предок, что лежит он там-то и там-то. И могилы копал, если было нужно, тоже сам. А на пулемет этот они с братом мамке крышу в доме починят, чтобы смогла мамка перезимовать…
– Про этих дурней мне все ясно. Им выживать надо. Ну, а ты чего сюда приперся, Москва? Тоже крышу мамке будешь чинить? Еще вон и наркомана с собой притащил, – дед ткнул пальцем в Фоку.
– Кто наркоман?! – встрепенулся тот.
– Тише! – остановил его Ганин. – Фока приехал сюда, чтобы жить. И там, откуда он явился, костей зарыто не меньше вашего. Ну, а то, что наркоман… – Ганин поглядел на Фоку. – Тут можно по-разному посмотреть. Тебя, дед, ломает без бабы, и ты к ней ночами марафоны бежишь. А Фоке плохо, если конопли рядом нет. Южный он человек – что с него возьмешь? Но по итогу получается, что оба вы – наркоманы.
Переглянулись и помялись секунду, пряча улыбки, братья Солодовниковы. Потом не выдержали и хором заржали.
– Ну, а я здесь, потому что родственника ищу, – продолжил Ганин. – Деда своего. Пропал без вести в сорок первом. Найти хочу, поднять и похоронить по-человечески. Что ж прикажешь? Обратно ехать в Москву?
Старикан насупился и почесал бороду.
– Ладно, Москва, – лицо-сапог разгладилось. – Давай еще табачку!
– Вот сразу бы так, дед! А то ходишь тут, берешь на понт.
Старикану протянули одновременно три раскрытые пачки с разных сторон. Он брезгливо отодвинул «Мальборо» и вытянул ганинский «Голуаз».
– Я, ребята, хотите верьте, хотите нет, кого тут только не видел! Как в 79-м году началось, так с тех пор все словно с ума посходили: едут и едут, едут и едут. Ладно бы люди были нормальные, а то одна шелуха. Только водку жрут и землю поганят. Ищут, бляха-муха, нацистские трофеи. Кстати, про водку, – дед прищурился. – Слышал я, у вас в рюкзаках звенело. Не отчислите старику?
– Тебе, дед, надо на таможню. Там таких любят.
Но ворчали больше для показухи. Уже знали, что не откажут наглому бабнику-деду.
– Держи! – Солодовников-младший выудил из вещмешка бутылку и всунул ее в две скрюченные руки.
– Благодарствую, – старикан отвернул пробку и бахнул здоровенным глотком прямо из горла. Его глаза помутнели.
– Ну? – он оглядел пьяно всю компанию. – Чем могу помочь, сынки? От ваших щедрот нашим, как говорится. Вы мне подсобили, теперь я подсоблю. Чего желаешь, Москва? – дед подмигнул Ганину. – Все могу.
– Мыски, – сказал Ганин.
– Чего? – не понял дед.
– Мыски. Деревня к северу отсюда. Правильно мы идем?
На секунду старикан задумался, а потом его пронзило озарение.
– Фига с маком тебе, сынок! – Он вытянул фигу и радостно повертел ею перед носом у Ганина. – Мыски в другую сторону!
– Не может быть. По карте в эту.
– Ты свою карту можешь на самокрутки пустить – все толку больше. А я здесь сто лет живу. И раз я те говорю, в другую сторону, значит, в другую. В Мыски левее надо забирать, олухи! – Дед сплюнул. – Как ты только в Москве-то своей не заблудился, а, Москва?
– Ты не брешешь, дед? Карту тоже не дураки писали.
Я – карта, – ткнул себя узловатым пальцем в грудь старикан. Он еще раз приложился к бутылке и вдруг, вытянувшись в струнку, заорал: – Налево-о-о шагом марш! Его крик спугнул с дерева неизвестную птицу. Снявшись с ветки, птица расправила крылья и полетела навстречу луне, похожая на древнего птеродактиля.
– Смотри не развались, дед, – пробурчал Ганин, провожая птицу глазами. Затем повернулся к своим: – Забираем левее, пацаны.
Спустя пару часов стало ясно, что они заблудились. Дед прошагал с ними где-то полкилометра, отпивая из своей бутылки и дымя «Голуазом». Потом, когда все спохватились, он уже исчез. К тому времени поле кончилось, зато начались овраги и рытвины. Попробовали обойти их и уперлись в болото. Попробовали обойти болото и влезли в бурелом. Чертыхаясь, продирались сквозь упавшие стволы и кляли деда на чем свет стоит.
– Показал дорогу, старый черт. Пропадем к такой-то матери, – Фока старался не упасть с пулеметом. Ему казалось, что тот нарочно задевает дулом все возможные препятствия и старается помешать продвижению. Фока злился. Вместе с дедом взялся проклинать и «проклятую железку» – так он теперь стал называть раритетный и в перспективе могущий их озолотить «MG».
– Не тереби душу, дух, – Степан Солодовников шел, держа перед лицом ладонь, чтобы ненароком не насадить в темноте глаз на ветку. – Без тебя пакостно.

Так же, закрывая ладонью глаза, шел и его брат. Остальные надели солнцезащитные очки: видно в них было меньше обычного, но, с другой стороны, в темноте и так ничего было не разобрать что в очках, что без.
– Увидят – засмеют, – сказал Ганин. – Решат, бригада пошла на дело.
– Кто увидит-то, Андрей? – вскинулся Фока. – Чаща кругом! Дед старый нарочно утащил нас с пути. Идет небось за нами и ждет, когда мы мину сцапаем, трофей войны. Или капкан выставил. А потом то, что от нас останется, себе притырит. Слышишь, дед! – заорал он в темноту. – У нас приборы ночного видения! Сейчас высмотрим тебя и застрелим!
– Не ори, дурной, – оборвал Фоку Степан. – И дулом не верти. По башке шибанешь.
– Нас с братом бабка в детстве ведьмаками пугала, – сказал Серега. – Они, говорила, днем люди как люди, а по ночам оборачиваются волками и рыщут по лесу. Крови человечьей хотят. Может, дед из таких?
– То что нужно, Сереня, – пробурчал Фока. – История в самый раз. Меньше всего охота думать, что дед идет сзади и хочет моей крови.
– Он уже волк, – ответил Серега. – Обратился. Скачет за тобой на четырех ногах.
– Может, заткнешься? – попросил Фока.
– А может, лучше пальнем?
Солодовников-младший осклабился, так что в темноте блеснули его белые зубы. Зубы были загляденье. Ганин, обе челюсти которого испортила своим чадом и плохим климатом Москва, не раз с завистью наблюдал, как Серега раскалывает зубами орехи и открывает пивные бутылки. При мысли о пиве он размечтался.
– Пивка бы…
– Холодного, – подхватил Степан.
– Кружек пять, – сказал Серега.
– Мины, пацаны, – пробурчал Фока. – Гадом буду, лес полон военных мин.
В конце концов Ганин скомандовал «привал». Идти больше не было сил. И когда кончились разговоры о пиве, когда рассказали все матерные анекдоты и пошлые случаи из жизни, а жижи под ногами и веток, норовящих выколоть глаза, по-прежнему не убавлялось, стало ясно: Мысков сегодня им не видать.
– Стоп, парни, – Ганин бросил рюкзак на землю. – На сегодня все.
Место было более-менее сухое и ровное. Умирая от усталости и похмелья, которое сопровождало их весь этот долгий день, бросили спальники на землю. Постановили спать без костра – решение было принято, когда зашел разговор о том, кому идти за дровами. «Обойдемся!» – высказались все единогласно. Перед тем как заснуть, Ганин еще раз достал карту. Светя фонариком, вгляделся в нее.
– Что-нибудь понимаете? – спросил он Виктора Сергеевича.
Тот приподнялся, опершись на руку, и тоже всмотрелся в развернутый Ганиным лист.
– Ничего, – сказал после паузы.
– Вот и я тоже, – ответил Ганин.
Они взяли на вооружение бумажные карты, когда стало ясно, что электронные навигаторы в лесу летят один за другим. Казалось, само пространство отвергает технику: навигаторы отлично работали в городе, в поезде, в самолете, но в лесу начинали выдавать безумные координаты, искрили, самовольно выключались и включались снова, совершенно потерянные…

Тишину разорвал тяжелый храп. По опыту прошлых ночевок Ганин знал, что храпит Степан Солодовников и что если он начал, то теперь будет продолжать до утра. Ганин поморщился. Храп Солодовникова-старшего напоминал армагеддон, убийство слона в джунглях, победу звезды смерти, все самое тревожное, чего можно ждать от жизни. Тычки в бок не помогали. Свист не помогал. В худшие дни к зычному утробному рыку, исходившему из глотки Степана, примешивался другой, более высокий – это подключался Серега. В такие дни животные уходили глубоко в лес, а цветы рядом с лагерем вяли. Ганин прислушался: кажется, сегодня был не худший день. Серега Солодовников мирно сопел и чему-то улыбался во сне.
– Слышь, Андрей, – потянули его за рукав. Когда он обернулся, Виктор Сергеевич зашептал: – Дед этот какой-то странный был, а? Как будто из временной дыры вылез, что ли… Ты лапти его видел?
– Видел, – кивнул Ганин.
– Я такие всего один раз в жизни видал. И знаешь где? В учебнике истории за пятый класс. На рисунке «русские крестьяне пашут землю».
– Помню, – сказал Ганин. – Мы там быку все время прибор подрисовывали.
– И мы подрисовывали, – Виктор Сергеевич улыбнулся, а затем подвинулся к Ганину поближе. – Я вот что думаю. Дед этот неспроста нас сюда завел. Он нам показать что-то хотел, навести на какой-то след, – он задумчиво почесал щетину. – Или угробить…

Неожиданно Ганин разозлился. За день на него свалилось слишком много – утренний бодун, Кузьмич, водка, поспешный уход из лагеря. Думать о том, что старикан специально завел их в гиблое место, да еще под звериный рык Степана, было уже чересчур.
– Знаете что, Виктор Сергеевич? – резко сказал он. – Давайте спать! Я вас очень уважаю, но, как правильно говорят братья, не залупайтесь.
Ганин отвернулся и накрылся спальником с головой. Рев Солодовникова-старшего раздавался совсем рядом. Зверь вышел на ночную охоту.
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

reader



Монстр
Ганин услышал голоса и открыл глаза. Моргая, смотрел в светлеющее небо и прислушивался.
– Андрюша-а-а-а, – голоса улетали вместе с обрывками сна, становились тише. – Что же ты нас не похорони-и-ил…
– Вот же привязались, черти! Да похоронил я вас!
Он понял, что сна больше не будет, и вскочил на ноги. Вокруг вповалку лежали подельники. Фока, вытянув из спальника костистую руку, вздрагивал. Видимо, в сновидениях его посещали собственные мертвецы. Братья Степан и Сергей лежали рядом, едва не обнявшись. Храпели уже оба. Виктор Сергеевич повернулся ко всем спиной, спал спокойно. Рядом с ним лежал всегдашний металлоискатель. Глядя на длинную никелированную палку с тарелкой на конце, Ганин вспомнил, как несколько лет назад Виктор Сергеевич нашел его в Москве: «Вы Ганин? Андрей? Про вас ходит слух, что вы знаете, где в земле могут быть люди. Возьмите меня с собой. Я буду полезен».
Он действительно был полезен. Возможно, полезнее всех остальных. Пятидесятилетний, сухой, морщинистый Виктор Сергеевич был профессиональным сапером. Не будь его, Ганин вряд ли бы пережил второй сезон. Он наступил на мину в поле, в грязевой жиже, под проливным дождем. И мина щелкнула. И не взорвалась. Механизм внутри нее сжался, готовясь выплюнуть смерть. Какая-то пружинка внутри, слышал Ганин, сорвалась и зазвенела, чтобы сработать, когда он уберет ногу. Так он и остался стоять. Проблеял: «Виктор Серге-е-евич» – хрипло, жалобно, как овца перед закланием. Тот понял все сразу: «Не шевелись, Андрей». Упал на колени, стал рыть саперной лопаткой, осторожно просунул под мину одну руку, накрыл сверху другой. «Убирай ногу. Очень медленно». Ганин снял ступню со снаряда. Виктор Сергеевич поднял его и швырнул в поле, как какой-нибудь метатель диска, раскрутившись вокруг своей оси, чтобы тот дальше летел.
Долбануло так, что из соседнего леса повалили мужики, копающие в других группах: «Что случилось? Убило кого?» А к вечеру прибыла полиция, стала опрашивать людей: «Есть информация, что взрывали. Кто взрывал? Когда? С кем?» Насчет мины полицейские остались ни с чем. Зато, озлобясь на молчавших копателей, увезли с собой одного из них, самого пьяного. «Уберите руки, – орал тот. – Мусора поганые» – «Щас уберем, – приговаривали они. – Щас, братишка, потерпи». В участке бедолагу отделали дубинками и пинками выпроводили обратно в лес. После этого копать он перестал, уехал домой лечить ушибленные ребра.
Виктор Сергеевич никогда не рассказывал, где он обучился своему ремеслу. Был он немногословен, тих и рассудителен. Только татуировка на плече выдавала бурное прошлое – синяя надпись СС, парашют и череп с костями. СС ничего общего с нацистским подразделением не имеет, пояснили Ганину сведущие братья Солодовниковы. «Скорее всего, это значит „специальный сводный“. Так назывались советские десантные батальоны. В них набирали самых лихих пацанов для проведения спецопераций в тылу врага. Скорее всего, Афган», – сказали братья. И, помолчав, добавили: «Ну, может, и Чечня».
На участие в афганской операции косвенно указывала страсть Виктора Сергеевича к курению гашиша и умение одной рукой в два счета сворачивать косяки. «Вот как надо, ребзя», – приговаривал он, катая между большим, указательным и средним пальцами бумажку, подсыпая в табак дурь, утрамбовывая и распределяя ее. Самокрутки получались просто загляденье. И как курил их Виктор Сергеевич – тоже можно было засмотреться. С блаженством закатывая глаза, подолгу держал дым в легких, затем выдувая его медленно в небо.
«Точно Афган, – соглашался с братьями знающий Фока. – Слышал, они там все пристрастились к восточной отраве. Десантура без этого дела на задания не ходила. Как гашишины – слыхал про таких, Андрей?»

Про секту арабских убийц, выполнявших задания, находясь под кайфом, Ганин слышал. Он удивился, что про них слышал Фока. В Волгограде, откуда тот был родом, будто других дел нет, чем читать о гашишинах, подумал он. То, что рассказывал Фока о своем родном городе, Ганину не нравилось. Это почти всегда было про бандитов и про южный, вперемешку с арбузами, беспредел. Неудивительно, что Фока решил перебираться. Ганин протер глаза и огляделся. Место, в полной темноте выбранное вчера для стоянки, оказалось широкой поляной. Вдоль и поперек ее пересекали рвы.
Ганин знал, что это такое. Такие рвы – где глубже, где мельче – в спешке рыли бойцы, чтобы укрываться от снарядов. Иногда атака противника начиналась, а ров еще не был вырыт. В большинстве случаев это означало смерть – от случайного осколка, от пули, от гусеницы танка. Бойцы понимали это. Некоторые из них скребли землю пальцами, когда приближался танк. Кому-то это помогало. Ганин читал в одной из местных газет воспоминания фронтовика. Тот говорил, что за пять минут руками выкопал себе почти что могилу. Но эта могила спасла ему жизнь – гусеница лязгнула, порвала рукав гимнастерки, стерла кожу с руки, но он остался жив. Обмочился, но был живой. Ганин поднял руку спящего Виктора Сергеевича, вытянул из-под нее металлоискатель и пошел ко рвам. У него за спиной прорезалось солнце, стрельнуло ему в затылок лучом. Назревал очередной жаркий день – они были редкостью здесь, и Ганин не знал, радоваться или сокрушаться. В такие дни водка вышибала мозги, люди вели себя так, словно каждый пережил лоботомию, и случались дикие вещи. Копатели находили снаряды, которые не должны были взрываться, но взрывались, мобильные телефоны трещали от звонков с неизвестных номеров, хотя вокруг не было сети, приходили какие-то животные и тоже вели себя странно. Неделю назад Ганин и вся компания смеялись, когда из соседней деревни забрел козел и принялся гонять по лагерю бородатого копателя. Они смеялись и не могли остановиться, но потом раздался звук, будто руками порвали ткань, и в следующий момент человек завыл. Оказалось, что козел каким-то образом выбил ему глаз – всадил рог в глазницу. В отместку козла пустили на мясо. Его кровь текла на землю и смешивалась с человеческой. Но был в жаре и хороший момент. Когда солнце встало огромным желтым кругом – случилось это где-то в конце июня – и с тех пор висело ежедневно полтора месяца, с перерывами на короткие ночи (чего в этих дождливых краях не видывали отродясь), из леса ушли комарье да мошка. Просушило и очистило даже болотистые места. Не раз и не два братья Солодовниковы – местные – удивлялись: «Африка, ребзя! Ну, чисто Африка!» В другие годы кровопийцы были бичом, от которого не существовало спасенья. Ганин возил из Москвы убойные средства – обмазывал себя, одежду, обмазывал остальных. Но злобным мелким тварям с болот московские припарки были нипочем. Мошка больно драла намазанную мазями кожу так же, как драла ненамазанную. Комары слетались тучами, и вечерами от них звенел воздух. Копатели жгли костры-дымники. В огонь бросали травы, еловые ветви, листву. Все это давало обильный и едкий дым. Вокруг мест, где вели работы, вокруг стойбищ сооружали иногда до десятка дымников. Мошкара отступала. Зато на дым слетались государевы люди: полицейские, лесная охрана, иногда и кое-кто похуже. Было непонятно, что лучше: терпеть мошкару или терпеть их. Это была всеобщая дилемма, которую никто не мог решить. Ходить искусанным, круглосуточно чесаться и проклинать все на свете? Или иметь дело с наезжающими и проклинать все на свете по другому поводу? Маятник качался попеременно в пользу то одного, то другого решения. Потом в июле поднялось солнце и решило все само. Металлоискатель запищал сразу. Ганин отбросил его в сторону и опустился на колени. Стал разгребать землю руками – на секунду остановился, оглянулся на спящих, подумал: не разбудить ли Виктора Сергеевича? Но тут же отбросил эту мысль.
«А что если мина?» – возмутился внутренний голос.
«Не бреши под руку», – заткнул его Ганин.
«Бахнет ведь, Андрюша».
«И что? Кто будет жалеть? Ивушка-крапивушка?»
Он и сам не знал, откуда взялась эта «ивушка-крапивушка», но сказалось именно так.
«У тебя дочь в Москве, Андрей! – шептал голос. – Она будет жалеть. Ты не хочешь посмотреть, как она растет? Как будет учиться в школе?»

При воспоминании о дочери Ганин стал запускать пальцы в землю осторожнее. Не дай бог и вправду мина. Но будить своего опытного компаньона все же не пошел.
«Останутся от тебя одни берцы, Андрей, – снова заныл голос. – Хорошие берцы. Кто-нибудь подберет…»
«Да отстань ты в самом деле! – отмахнулся Ганин. – Что ты, как Фока, прицепился? Мне его нытья – вот так по горло, а теперь еще ты!»
Берцы Ганина и впрямь были хороши. На полях добротный камуфляж был в большой цене, и Ганин как москвич, имеющий доступ к разным лазейкам, щеголял в самом добротном. Одежда, которая не мокнет, не трещит по швам, в условиях серьезной копки подходила только одна – военная. Ганин брал ее в московском подвале у станции метро «Красные Ворота». Подвал держали бритые, татуированные пацаны. Они ходили между вешалок с «натовскими» куртками, английскими бушлатами, футболками защитных раскрасок и смотрели на покупателей угрюмо и настороженно. Возможно, они подозревали в каждом посетителе шпика, который роет под них и хочет засадить. В том, что засадить есть за что, Ганин не сомневался: судя по виду, владельцы магазина вполне могли быть задействованы или в беспорядках на футбольных полях, или в погромах окраинных рынков. Впрочем, «камуфло», как звали его все в поле, было у них самое лучшее.
Конкретно в этот момент Ганин щеголял в «дезерт бутс» модели А21ЭФ5, ботинках американской армии, предназначенных для боевых действий в пустыне. В жару в них не потели ноги. В слякоть они держали влагу. В грязи не скользили. И были вечными: Ганин покупал одну пару на весь сезон и выбрасывал ее только в октябре, когда возвращался в Москву. Дело было не в том, что ботинки промокали. Они по-прежнему оставались боеспособны, но к осени приобретали такой убитый вид, что идти в них куда-то в город было бы себе дороже – подозрений, кривых взглядов и остановки полисменами для проверки документов в таких ботах было не избежать.
Камуфляж заказывали Ганину и братья Солодовниковы. Приезжая на поля в мае, иногда в апреле, он привозил с собой рюкзак со свежей униформой, и тогда бугаи-братья превращались ну точно в девочек, примеряющих новые наряды. «Пиксельная масть!» – так они окрестили новую «цифровую» армейскую расцветку. Солдаты в ближайших к полям частях по досадному недоразумению продолжали носить старую форму, поэтому «цифра» была для Солодовниковых в новинку. «Как сидит, Сереня, как сидит!» Братья лупили друг друга по спинам от избытка чувств, лупили Ганина по спине, болезненно и звонко, и кудахтали, меряя обновки. «Киборг! – этим диагнозом обычно завершал примерку Степан, оглядывая себя и брата, облаченных в хрустящий, пока еще плохо сидящий по фигуре камуфляж. – Жан-Клод Ван Дамм!»
Хорошее «камуфло» позволяло чувствовать себя увереннее. Было меньше риска простудиться, сломать конечность, заработать вывих или быть разорванным на куски древним фугасом из-за того, что сделал неверный шаг. Зная это, Ганин не скупился ни на себя, ни на братьев. Сейчас, стоя в яме и раскапывая руками землю, он думал, что внутренний голос прав: если он наткнется на бомбу, его берцы будет не грех стянуть с тела и доносить. На бомбу он не наткнулся. Вместо этого, откидывая землю руками, вскоре стукнулся кулаком о выступ брони. Схватился за лопату, копнул сбоку – лопата высекла искру. Отошел на два шага назад, вновь воткнул лопату в землю и снова уперся в броню. Взмокший, лихорадочный Ганин окапывал периметр – и мало-помалу на поверхность выходил монстр. По тем остовам, что на глазах выползали из земли, было рано судить о происхождении монстра. Но чем дальше Ганин углублялся в землю, чем выше поднималось солнце и чем больше частей чудовища вылезало на поверхность, тем явственней становилась догадка. Ганин читал книжки о вооружении Великой Отечественной, и если глаза не врали, то происходило необыкновенное: отряхиваясь от полувековой пыли, слепо глядя в небо высокой – слишком высокой – башней, перед ним вставал танк «Климент Ворошилов номер два», побитый, разваленный, но от этого не менее гордый.

Чудо заключалось в том, что, насколько помнил Ганин, в мире в своем первозданном виде оставался всего один танк КВ-2 – тот, который стоял в Центральном музее вооруженных сил в Москве. Их и во время войны-то было немного: в сороковом и сорок первом годах ленинградский Кировский завод выпустил две сотни штук, а затем второго «Клима» с производства сняли. Слишком он был тяжел и неповоротлив, часто вылетала трансмиссия, а вся бронебойность (немцы палили, бывало, из бронебойных почти в упор, и бронебойные рикошетили, улетали в небо) – заканчивалась в первом болоте и вязи. КВ-2 погружался в топи, как большое раненое животное, – глубоко и надолго. И все, что оставалось танкистам, если те по счастливой случайности были к тому моменту еще живы, это взорвать родного «Клима» к чертовой матери, чтобы он не достался врагу. К той минуте, когда в лагере проснулись, из земли уже торчали часть башни, гнутый обрубок дула и кусок борта. Ганин с остервенением махал лопатой, освобождая остальные части чудища. Из образовавшейся ямы была видна только его голова. Такое здесь происходило на каждом шагу. Человек шел отлить, и струя мочи вдруг обнажала сталь автомата, обретавшегося в земле с начала войны. Или человек спотыкался об ветку, материл ее, оборачивался, чтобы посмотреть на нее поближе, и вдруг оказывалось, что он стоит посреди поля, где в 1941-м героический комдив Березин с тридцатью солдатами принял смерть посреди плавящегося железа в окружении фрицев. И что это не поле вовсе, а мемориал, и кажется, что лица этих тридцати застыли здесь – в кривых деревцах, мшистых кочках и комках слипшейся грязи, которая, когда понимаешь, что здесь происходило, сразу делается похожей на кровь. Останки комдива Березина искали более полувека. Ученые, историки – все выдвигали свои версии, где именно комдив дал свой последний бой, а человек просто шел по лесу и споткнулся. И потом прислушался. Слишком тихо. Слишком тревожно. И потом – всего несколько взмахов лопатой: на пробу, просто посмотреть, что здесь есть, и оказывается, что здесь скрыто то, над чем десятилетия ломали головы историки войны.
– Вот это номер! – сказал Серега Солодовников, проснувшись и увидав торчащее из земли танковое дуло.

Степан и Фока матернулись. Виктор Сергеевич поднялся, не сказав ничего, взял в руки лопату и пошел помогать. К закату они отчистили большую часть остова от земли. День, как и предполагали, выдался жаркий. К полудню, когда работы были в разгаре, мир оцепенел: замолкли птицы, стих ветер, перестала шуршать трава. Казалось, что таким образом природа спасается от жары: любое движение могло привести к обезвоживанию, ожогу, безумию, необратимым повреждениям. Солнце висело прямо над танком, вокруг которого копошились мокрые, оставшиеся в одних трусах и ботинках люди. Остальную одежду, вонючую и грязную, они побросали в кучу рядом с зоной раскопок. Работали молча. Иногда от напряжения кто-нибудь скрипел зубами, да было слышно, как с лязгом входят в землю лопаты. Воду пили литрами, и она заканчивалась. Ганин представил, как они умирают от жажды один за другим, и подумал, как нелепо будет выглядеть такая смерть в вечно дождливом, болотистом краю. У них оставалась водка – много, но к ней никто не притрагивался. Пить водку в такое пекло было равносильно тому, как взорвать на себе пояс шахида. Когда из-под земли наконец отрыли полностью покореженный периметр танковой башни, Ганин скомандовал: «Тпрууу!» – и люди повалились там, где стояли. Земля, поднятая из глубин, несла прохладу, которая исчезала, стоило ей хотя бы пару минут полежать под солнцем. Люди зарывались в землю головой, с наслаждением прижимались к ней лицами и со стороны были похожи на уродливых гигантских червяков. Спины горели. Все в команде Ганина работали на полях с начала лета. К августу тело каждого уже покрывал глубокий загар – так происходило каждый сезон независимо от того, насколько щедрым на жару было лето. Потом в Москве знакомые восхищались: «Италия, Андрюша? Или Ибица?» – «Дача», – бурчал в ответ Ганин. Но сегодня, прижимаясь всем телом к стремительно теряющей влагу земле, он вдруг понял, что сгорел, что сквозь приобретенный загар солнце выжгло в нем новый слой – как те инфракрасные лучи, с помощью которых, если направить их на картину, можно определить, что находится под слоем масла, не скрывает ли он других, более древних надписей. Пошли искать ручей или любой другой источник воды. Возле танка оставили на всякий случай Фоку. К счастью, до воды оказалось недалеко. Жалкое подобие речушки шириной в человеческую руку журчало всего в каких-нибудь ста шагах. Пили, зачерпывая воду рукой, долго наполняли пластиковые бутылки, принесенные с собой, потом растянулись в воде во весь рост, легли на песочное дно ручья.
– Ща умру, – сказал Серега Солодовников. Обнародовал общий диагноз.

Вода оказалась теплой. Облегчение было небольшим. Вернулись к танку. Отправили искупаться Фоку. Лопатой в четыре руки поддели башенный люк. По очереди свесили головы, заглянули в тело монстра: зеленые внутренности танка были пусты. Кое-где бурно наросла плесень, но больше не было ничего – ни костей, ни документов, ни писем – только ржавые рычаги и гнилостный запах. Крышку захлопнули и продолжили рыть. Катки под броней обросли корнями, гибкими и живучими. «Откуда здесь корни? – недоумевал Ганин. – В радиусе десяти метров ни одного дерева». Работа встала. Корни не давали возможности углубиться дальше, но и сделать с ними измученные люди уже ничего не могли. На закате Ганин выполз из ямы и смотрел, как Степан Солодовников раз за разом с остервенением втыкает лопату в землю.
– Давай! Давай! Давай! – подгонял себя Степан. Корни ускользали от железного острия. Один раз лопата едва не вылетела у него из рук.
– В ногу не воткни, – сказал Ганин.
Он повернулся на спину и стал смотреть, как скрывается за верхушками деревьев красное солнце.


Другой
«А еще, доча, мы сегодня откопали танк. Настоящий, времен войны. Тебе бы понравился».

Поздним вечером Ганин открыл ноутбук и неожиданно поймал Интернет. Вдали от цивилизации нахождение сети было необъяснимым чудом – таким же, как и масса других чудес, ежедневно имевших здесь место. Ганин ушел подальше от всех, уселся на кочке и общался по скайпу с дочерью и бывшей женой. Он опасался, что связь пропадет так же неожиданно, как и появилась, поэтому боялся дышать на ноутбук и нажимал клавиши осторожно. Варя изумлялась:
– Танк? Ты привезешь его домой?
– Вряд ли, – отвечал Ганин. – Танк слишком большой. Во дворе его не поставишь. Соседи будут ругаться.
Камера и микрофон в ноутбуке не работали, поэтому сообщения приходилось набирать на клавиатуре. Но Ганин все равно был счастлив. В Москве он обещал Варе звонить или писать при любой возможности и теперь проверял наличие сети иногда по несколько раз на дню. Даже в населенных пунктах Интернет находился далеко не всегда. Мобильная связь пробивалась сполохами. Большую часть времени на табло телефона висела надпись «Звонки невозможны». Это заставляло Ганина бушевать, изливать яд на окружающих. «Что значит у вас нет сети?» – кричал он в каком-нибудь деревенском магазине на продавщицу. Продавщицы не понимали, чего от них хотят. «Вы хотите сказать, у вас нет мобильных, нет компьютеров, ничего этого нет?» «Посмотри-ка на это, Андрей», – сказал в один из таких моментов Виктор Сергеевич. Ганин посмотрел. Рядом с продавщицей лежали допотопные, потрескавшиеся и потемневшие от времени деревянные счеты. Все вычисления в магазине производились на них. Там не всегда была даже касса.
Ноутбуки и мобильные телефоны в полях заряжали при каждом удобном случае. Находился поблизости автомобиль или генератор – шли к нему, подключали кабели в разъем, выстраивались очередью. Когда копали, когда пили и ели – телефоны большей частью держали выключенными: берегли для важных разговоров. Не редка была ситуация, когда спьяну набирали номера родных или любимых и проговаривали все деньги и зарядку. А потом клянчили: «Браток, слышь… Дай позвонить. Быстро я…»

Согнувшись перед монитором, Ганин читал дочкины ответы и улыбался. Над головой появились первые звезды, потом с неба упала одна, вторая – начинался августовский звездопад. Но даже если бы свалились все звезды разом, а за ними, пойдя трещинами, обвалился и сам небосвод, Ганин вряд ли обратил бы на это внимание.
– У нас дождь, – писала Варя. – Когда ты приедешь?
– У нас нет дождя, – отвечал он. – Я приеду скоро. Почему ты в такое позднее время не спишь?
– У мамы завтра выходной. Она разрешает ложиться поздно.
– Что вы делаете?
– Мы смотрим мультфильм.
– Что это за мультфильм?
– Это мультфильм про пингвиненка Лоло.
– Я знаю его. В детстве он был мой самый любимый.
– И у меня он самый любимый.
– Я люблю тебя. Я обязательно привезу тебе подарок.
– Привези. И я тебя люблю. Какой подарок?
– Это секрет.

Пока Ганин и сам не знал, какой подарок привезет Варе. Но какой-нибудь обязательно, чтобы девочка радовалась, потому что когда радовалась она, Ганин становился счастливейшим человеком на земле. Он забывал про нервозность, про неустроенность, про поля и про равнодушную Москву, и даже тень прадеда временно оставляла его в покое. Он смотрел на Варины белесые косички, жидкие, трепещущие на ветру, как хвостики у котят, и счастье накрывало его с головой. С момента развода Ганин был папой на выходных. По пятницам забирал Варю к себе, двое суток парил в облаках, а в воскресенье с сердцем, разваливающимся на куски, возвращал дочь матери. Подарок? Он привезет девочке такой подарок, какой ей и не снился. Он найдет самый лучший подарок. Миллион подарков, если потребуется. Потому что если Ганин и продолжал любить хоть кого-нибудь, видеть хоть в чем-то смысл, то это была Варя. Его внутренний голос время от времени напоминал об этом и оказывался прав. Без дочери от его инстинкта самосохранения не осталось бы и следа. И тогда жизнь раскатала бы его как тесто, из которого лепят пельмени. Пельменей налепила бы из Ганина судьба. Как обычно, его счастье закончилось быстро.
– Привет, – это была уже Марина, его бывшая. – Я сейчас уложу Варю спать, а потом нам нужно поговорить. Подождешь?
– Подожду, – написал Ганин и остался сидеть перед ноутбуком, уперев ладони в подбородок и раскачиваясь взад-вперед. Со стороны лагеря доносились приглушенные голоса. Ганин попытался по звуку определить, распивают ли там водку. Он уставился на смайлики и сердечки на экране, которыми они с дочерью щедро украшали свою переписку. Ему не хотелось, чтобы Марина видела их. Смайлики и сердечки были для Вари и ни для кого больше. Нужно предложить жене завести отдельный профиль в скайпе, подумал он. Если захочет поговорить, пусть выходит с него.
– Привет, – снова написала Марина.
– Привет, – ответил Ганин.
– У меня для тебя новость. Сможешь воспринять ее адекватно?

Тревога сжала сердце, но Ганин попытался отшутиться:
– Я Мистер Адекватность.
– Знаю, – смайлик.
Знает? Что она знает? Пауза затянулась, и Ганин не выдержал.
– Ну, что там у тебя?
– Дело в том, Андрей… – конец сообщения.

Новое сообщение:… что у меня кто-то есть. Холод волной пополз к горлу из низа живота. Перед глазами вспыхнуло. Голоса из лагеря стихли, перестал шуметь лес.
– Эй? – написала Марина. – Все нормально?
Ганин знал, что это когда-нибудь произойдет. Марина была привлекательной молодой женщиной. Рано или поздно у нее должен был появиться мужик. Должен был поселиться у нее дома, выходить к завтраку, везде развесить свои носки, втиснуться в ее и Варину жизнь, и тогда… Что? В висках у Ганина стучало. И однажды Варя назовет этого чужака папой… Привыкнет, а потом, возможно, даже полюбит его. Нет. Последнее Ганин отказывался признавать. Простая привычка заставит это слово сорваться с губ у Вари.
«Папа» – в первый раз оно будет пинг-понговым шариком отскакивать от стен. Все притихнут. Свет на секунду вспыхнет ярче. Марина сожмет руку мужчины и ободряюще улыбнется ему. «Вот видишь, – скажет ему эта улыбка. – Я же говорила, что она примет тебя». Но потом «папа» станет обыденностью, будет с легкостью срываться с Вариных губ. И мужик этот привыкнет, что он «папа», будто он всегда и был ее отцом. Будто это он вставал по ночам, когда она, маленькая, плакала – иногда по многу раз за ночь. И орал на врачей скорой, потому что они не едут, если у девочки поднималась температура. Варя часто простужалась, и Ганин бегал за апельсинами, за лекарствами, звал докторов. Он даже однажды привел домой целительницу, про которую все говорили, что она творит чудеса. У Вари был бронхит, неделю не спадал жар. Целительница попросила оставить их наедине. Когда она вышла к Ганину и Марине, беспокойным, мечущимся по квартире, девочка крепко спала. К утру температура была в норме. Ганин благодарил целительницу так навязчиво, что ей стало неловко: она попросила больше без нужды не звонить. И что? Теперь Варе подселят нового «папу»?
– Эй? – еще раз напомнила о себе Марина. – У тебя пропала связь?

Жену он не ревновал, нет. Но Варю… Ганин представил, как он встречает этого мужика и втыкает свой лоб ему в переносицу, как кровь хлещет у него из носа, как он долбит, долбит его кулаками: «Какой ты, папа, черт тебя подери? Это я папа! Я! Я! Я!»
– Ты не должна приводить его домой, – быстро напечатал он. – Он не может жить в одной квартире с тобой и Варей.
Ответ пришел быстро. Марина была в бешенстве.
– Ты в своем уме, Ганин? Ты мне уже не муж! Забыл?
– Я отец нашего ребенка, – написал он. И добавил, сбавляя тон: – Встречайтесь у него, если хотите.
– О! – съехидничала Марина. – Мистер Адекватность дал разрешение! Какое счастье! А знаешь что?
Пауза.

– Что?
– Мы с ним уже живем вместе!
Ганин отпрянул от монитора. Его накрыло холодной волной, приподняло над лесом и со всей силы шмякнуло об землю. «Сука», – сказал он вслух. А потом напечатал:
– Убери этого мужика из дома.
– Не уберу, Ганин! У меня своя жизнь.
– Я сказал…
Ганин задумался: а что он сказал? Что он мог сказать?
– Пожалуйста, – дописал он. – Прошло слишком мало времени, Марина. Не отбирай у меня Варю.
– Я не отбираю Варю, Андрей. Ты будешь видеться с ней, как и раньше. Ничего не изменится.
Мозг лихорадочно выдавал Ганину картинки. Марина с этим мужиком и Варей едут на юг. Мужик учит Варю плавать в море, держит ее за животик, поправляет надувной круг. Варя смеется. Мужик покупает Варе мороженое. Мужик ведет ее в кино, в страшные моменты Варя хватает его за рукав, а потом, к концу фильма, кладет голову ему на плечо. Мужик заполняет собой все. Вырастает больше земли, упирается головой в небо, прорывает макушкой небесный свод и хохочет. Бьет себя кулаками в грудь, как Кинг-Конг.
– Я убью его! – печатает Ганин. – Я еду в Москву!
Пауза. Марина думает, что ответить.
– Не дури, Андрей! Тебе надо успокоиться.
Пауза.

– Успокойся, и потом поговорим. Хорошо?
Как бы не так. Ганин набирает ответ:
– Я приеду и втопчу его в пол.
– Ты сумасшедший, Ганин. Напиши мне, когда будешь в нормальном состоянии.
Он хочет еще сказать: «И, да, заведи себе отдельный долбаный скайп! Не смотри нашу с дочерью переписку!», но в этот момент видит, что Марины больше нет в сети. Когда Ганин, шатаясь, подошел к месту стоянки, Фока, сначала не узнав его, отпрянул.
– Фу, Андрей! Ты прям как медведь!
Остальные подняли головы. Костер сделал их лица похожими на маски. Внутри масок блестели глаза.
– Налей водки.
Фока засуетился. Звякнул бутылкой, забулькала жидкость, Ганину протянули стакан. Он выпил залпом, и тут же все вышло наружу. Ганин успел только отвернуться, чтобы потоки рвоты не накрыли сидящих. Жидкость извергалась из него фонтаном, как в дурных комедиях. Спазмы подкосили ноги. Ганин упал на колени и уперся руками в землю. Когда все закончилось, Фока спросил:
– Еще налить?
– Давай, – стоящий на четвереньках Ганин сплюнул. Слюна повисла на подбородке. Он смахнул ее тыльной стороной ладони.
Второй стакан пошел лучше. Узел в животе развязался. В голове прояснилось. Ганин засунул в рот сигарету и присел к костру. Все ждали, когда он начнет. И он начал.
– Что будем делать, ребзя?
– С танком? – для порядка уточнили те.
– С танком, – кивнул он.
– Я так считаю, – придвинулся к костру Фока. – Нам надо доставать телефоны и звонить всем. Кто даст лучшую цену, тому и отдадим. Вы как? – спросил Фока остальных. Степан опустил глаза. Серега ковырял травинкой в зубах и почесывал голову. Виктор Сергеевич смотрел на костер.
– Этот ж танк, пацаны, – Фока завелся, видя, что никто не проявляет энтузиазма. – Это лучше, чем клад. Это… Ты! – он ткнул пальцем в Виктора Сергеевича. – Купишь себе все, что захочешь. Ну, не знаю, купишь бабу там, блондинку, нарожаешь с ней детей и будешь жить до конца своих дней, не зная забот.
– А вы! – Фокин палец уперся в братьев. – Про вас мне даже думать страшно. Для вас, пацаны, главным будет валить из своего села побыстрее и не одуреть от пьянства в столице. Построите мамке дом, и долой. Хочешь, наверное, Сереня, в Москву, а? А, Степа? Там огни, жизнь, машины, и вы оба – только представьте себе! – и вы оба при деньжищах! Вот что значит этот танк!
– Ну, а ты? – спросил Ганин.
– А что я?
– Ты что будешь делать с деньгами, Фока?
На секунду тот задумался.
– Здесь останусь. Или в Питер двину. Построю дом, куплю квартиру, буду жить, – он ухмыльнулся.
– А я, – сказал Ганин, – сейчас лягу спать, а наутро встану и буду звонить в администрацию ближайшего села. И скажу им, что я такой-то и что мы здесь нашли танк уникальный – «Клим Ворошилов – два». Приезжайте, – скажу, – и забирайте. Он ваш. А потом, если в селе меня пошлют, я буду звонить в райцентр, буду звонить, если понадобится, Кузьмичу и скажу ему: «Знаешь, Кузьмич, ты толстый старый хрен, и я тебя ненавижу, но у меня здесь стоит танк, и мне нужны твои люди, и ты сам, и вся ваша пионерия. Помогите нам его выкопать и берите его к себе в район, Кузьмич, и делайте с ним, что хотите». Все подняли головы от костра.
– Хочешь отдать его за просто так? – изумился Фока. – Кузьмичу?
– Кузьмичу, Петровичу – да хоть жителю распоследнего села, лишь бы только он был представителем власти.
– Давно ты задружился с представителями власти, Андрей? Давно представители власти тебя не брали за одно место?
– Я не об этом, Фока.
– А о чем?
– А о том, черт тебя дери, что это не патроны, которыми ты банчишь в Интернете! Это танк, Фока! Редкий, когда-то грозный. В нем люди умирали. Умирали, а сами с большой долей вероятности продолжали лупить из всех орудий по врагу. И что теперь? В коллекцию олигарха его? Чтоб на рублевской даче стоял? Пусть его берет Кузьмич, пусть ставят его в музей, пусть делают памятник. Но продавать его богатым гадам я не дам.


:embarrassed: вот и усё, 3 стр.из 25...
Разбор Гоблина и автора романа:
https://www.youtube.com/watch?time_cont ... YBcYOSBdvk
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

Автор -no name.

Всем привет!!! На просторах интернета,попался мне интересный рассказик-быль sunduk , просто не мог не поделиться с Вами,уважаемые форумчане... Бочка монет весом 210 кг. За небольшим исключением все монеты Александра I, номиналом - 2 копейки. В общем дело было так...

Как обычно, ещё в начале недели, начались поиски места. Сидел по вечерам, после работы, с картами и литературой, звонил знакомым. В общем готовился к выходным. Потихоньку собиралась компания знакомых, готовых покопать вместе. Так наступил четверг. День как день, ничего особенного. Но вот ночь была не совсем обычной... Спалось мне как то неспокойно, ворочался, крутился и заснул только под утро. Вы скажете, а причём тут то, как я спал? Так вот это имеет самое прямое отношение к тому, как потом развивался весь сценарий событий. А приснилось мне в ту ночь вот что - Еду я значит на коп, дорога, природа, места красивые. Приезжаю на урочище, достаю прибор (металлоискатель! а не то что вы подумали, лопату и начинаю топтать поляну. Раз монетка, два монетка, все как обычно. Потом еще сигнал монетный, начинаю копать, а монетки все нет и нет... Я копаю глубже и глубже, уже с пол метра выкопал, а монеты все нет. Ну думаю, наверное хрень какая-нибудь железная. А потом как обычно - копнул немного в бок, а там деревянное что-то. Я давай раскапывать, разгребать... И на тебе! Ведро деревянное, полное монеток медных. Выгреб я все и для проверки еще детектором проверил... Опять сигнал... Короче копал я копал и еще ведёрко выкопал! Гребу монеты обеими руками, а они звенят так причудливо. На этом моменте и проснулся.

Проснулся я значит, а внутри все так и щекочет. Ну думаю, сон с четверга на пятницу должен быть вещий. В кладуху я конечно не верил, но монет ждал больше чем обычно. Давай обзванивать всех, кто со мной ехать хотел. Одному звоню - не может поехать, другому звоню - тоже не может, третий, четвёртый звонок, все в отказку. Один на дачу поехал, другой к другу на день рожденья, третий с детьми гулять... Так я звонил до самого вечера. Один ехать не хотел, так как далеко собрался, аш за 500 верст. Скучно одному, да и накладно. Никто так и не отозвался. Ну думаю, все, отпала поездка долгожданная. И решил ехать в субботу в пригород куда нибудь недалече и один. Дело к вечеру близится, не помню как так получилось, но все же пару напарников нашлись, а на часах около 17 или даже позже. Ну думаю, ладно, поедем в ночь...

Ну так вот... Дорога была длинной.Приезжаем мы на место, ну не совсем на место, а не доезжая километров эдак 3 - 5... Было темно, а дорога хреновая. Я решил по ночи не соваться в дебри. Короче заночевали мы в машине. Утром решил, что называется - протоптать дорогу, но понял, что не стоит ехать на машине. Шанс доехать до самого места близок к нулю, а чтобы не тратить время на поиски других подъездов, решили оставлять машину и идти пешком. Минут сорок добирались до поляны, благо был с собой налодонник и gps, а так хрен знает сколько бы пришлось скитаться в поисках искомого места. В общем пришли.

Так как на этом месте были все впервые, то начали разведку местности с того что разбрелись в разные стороны. Не помню кто первый из нас поднял монетку, но все потянулись к этому месту и поиски начались полным ходом! Не скажу чтоб очень много монет было, как обычно. И ямки тоже были. Так что место хоженое и по всей видимости не один раз. Об этом свидетельствовали так же обнаруженные нами позднее раскопанные фундаменты. Да наш брат прошёлся тут плотно, подумал я... Потихоньку, помаленьку где то к обеду или часам к 14 у каждого было уже монет по 10 или где то около того... Немного истомившись решили попить чайку и немного перекусить. За чаем обсуждали свои находки и планы на следующий день.
Перекур длился минут 30, а потом каждый взял свой прибор и поиски продолжились. Минут через 20-30 я немного поменял свою тактику и вместо того, чтобы ходить по территории где стояли дома и огороды пошёл ходить по предполагаемой улице. Её очертания чётко прослеживались...
Так вот... Перешёл я на улицу, ну думаю, тут телеги ездили с добром всяким, монетки люди теряли. Хорошая улица или дорога порой даёт больше монет, чем территория под домами. Хожу себе, хожу, рас - сигнал монетный, выкапываю - монетка, потом еще одна и еще и все буквально в полуметра друг от друга. Таким образом минут за 30 накопал около 10 - 12 монет. Ну думаю - Вот и сон в руку. За такое короткое время по стольку монет еще никогда не выкапывал...

Решил перекурить в наслаждении разглядывая сои находки. Докурил сигарету и только начал махать прибором, как опять монетный сигнал! Только размер на дисплее кажет какой то не монетный, а чуть по более. (На Гарретте 2500 размеры делятся на - А, В, С, D. Обычная монета, в том числе и пятак Катькин дают размер - В, а в данном случае был размер - С, то есть больше чем монета, но не намного.) А звук такой чёткий, как будто монета прям под катушкой лежит. Копнул... Ничего в выкопанном комочке нет, проверяю лунку - звенит. Копнул поглубже... Опять ничего не выкопал. Начал в ширину немного раскапывать, просто бывает кольца от бочек попадаются, так вот сигнал при этом в центре локализуется, а искомый предмет по окружности. Раскопал пошире, нефига! Ну думаю точно хрень какая нибудь раз так глубоко лежит и так резво динькает. Обычно так звенят чугунки или их крупные осколки, а так же прочий чугун, в том числе - сковороды, кольца от печей, дверцы от печей и т.д. Так же сигнал похож на силуминовую головку от снаряда и силуминовые котелки.

Ну думаю точно хрень какая нибудь раз так глубоко лежит и так резво динькает. Хотел забить на это дело, но что то подсказало, что стоит продолжить копать. В общем когда я докопался до отметки сантиметров 50... То увидел... Монеты, подумали вы? Нет, хренушки - подкова! Самая обычная конская подкова. Тьфу ты зараза, подумал я... И было начал закапывать ямку. Но что то внутри подсказало - проверь еще раз. И я проверил...

Это я к чему такие акценты расставляю - не ленитесь проверять ямки, даже если вы выкопали из них какой либо металлический предмет. На моем опыте множество случаев, когда после выкопанного куска железа из той же ямки доставал монеты! И еще - решать конечно вам, но после этого случая с бочкой я всегда докапываюсь до цели, пока не увижу, что это ненужная чернина не успокоюсь! Ну, думаю, может еще пару монеток в ямке будет и взмахнул прибором. Опять звенит! Я попытался копнуть глубже, но не тут то было! Лопата воткнулась во что то деревянное. И вместе с землей на поверхность вылетел кусочек полусистлевшей дощечки. Я немного удивился и бросив лопату, принялся разгребать землю руками. Монеты я сразу не увидел, видно они вскрылись немного в стороне. Моему взору предстала часть дощетчатой крышки, я не стал срывать эти дощечки, а принялся расширять ямку. diggin_smilie И тут то я увидел то, откуда выкопал монеты, там крышка была сгнившей...

По телу пробежал легкий холодок... Начали немного трястись руки. Я набрал в горсть монеты и меня затрясло! Эти ощущения передать невозможно! Фиерическая смесь адреналина, эндорфинов и хрен его знает еще чего. Мне стало жарко. Мысли в голове спутались в плотный узел, в глазах ненадолго помутнело. Это при том что на этот момент ямка была диаметром примерно сантиметров 40. Сразу вспомнил свой сон и подумал, что это деревянное ведро с крышкой. Я продолжил расширять яму, чтоб найти ее края. Когда яма была диаметром сантиметров 60-70 я увидел края. Но даже на тот момент я не мог подумать, что это целая бочка монет. Ну думаю - повезло! Целый тазик монет... Какой же он глубины??? Наверное сантиметров 10-15... Я убрал остатки крышки сверху на тот момент еще непонятной посудины и начал обкапывать ее по периметру. Обкопав в глубину сантиметров 20 наткнулся на какой то бортик, дно подумал я...
kopgkl
Колбасило не по детски!!! Начался истерический смех, вид у меня наверное был настолько глупым, что дауны отдыхали... Решив, что клад выкопан я стал звать напарников.
- Ребята! Мужики! Кладуха! Кладуха! Настоящая кладуха! Скорее сюда!!! Бросайте копать ржавые гвозди! Бросайте свои никчёмные детекторы и лопаты и бегите скорее сюда! bravo

Тот кто был поближе, метрах в 100, посмотрел на меня как то недоверчиво и переспросил, будто ничего не слышал - ЧТО? ay ay ay

Я ему опять - Кладуха, быстрей иди сюда, бросай все! Зови второго! Zloi

Да ну нафиг, хватит прикалываться, сказал он, но медленно махая прибором потихоньку повернул в мою сторону... smile116

Я продолжал кричать! Смотрите, смотрите! Сколько монет - кричал я набирая полные пригоршни монет и просыпая их обратно в "тазик". hurray

Тот кто был подальше, тоже начал двигаться ко мне, делая вид что продолжает махать прибором. Тот кто был ближе подошел уже совсем близко! Увидев реальность того о чем я ему кричал минут пять, подбежал и перебирая монеты, тоже начал кричать и звать третьего напарника. Когда все собрались вокруг ямы мы принялись обкапывать "тазик" чтобы подкапаться под дно. Каждые пол штыка прокопанные в глубину вводили всех в шок! Глаза медленно расширялись. Через минут 20 стало понятно что это вовсе не тазик, а БОЧКА!!! Высотой примерно сантиметров 70. А тот бортик на который я наткнулся, оказался кольцом стягивающим бочку, при чем что интересно эти кольца были деревянными!

Немного придя в себя и вдоволь наигравшись с монетами, мы принялись выгребать содержимое в рюкзак. Велико же было наше удивление, что отсыпав всего лишь 1/8 а то и 1/10 содержимого бочки, поднять рюкзак было достаточно проблематично.Таким образом все содержимое переносилось в течение нескольких часов, я оставался сидеть над кладухой до последней ходки, так на всякий случай. Загрузив последнюю порцию мы увидили, что машина села на ограничители хода подвески и медленно отправились на хауз!

_tank_ _tank_ _tank_
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

;-)
Вложения
Читальный зал. - 8YWUJknji_s.jpg
Читальный зал. - cWNKOwdt448.jpg
Читальный зал. - k_nCtbb6Yac.jpg
Читальный зал. - NVOmRAUqkjs.jpg
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

Автор -no name.

ДНЕВНИК ДОМОВОГО:.....😂😂😂😂 Читать до конца👍

12 сентября.
Завёл новую тетрадку..... Сижу на холодильнике..., пишу.... Три часа ночи.... Хозяйка упорно с большими глазами ЖРЁТ КОЛБАСУ..... она.., дура..., думает что её никто НЕ ВИДИТ!

13 сентября.
Кот линяет......., надоел...... Я чихаю!!..... Хозяйка крестится...., чудо в тряпках!)......

15 сентября.
Читали с котом Камасутру...... Ну как читали?.. Ржали с картинок...., что эти человеки творят..... Правда потом мы об этом много думали..., ИНТЕРЕСНЕНЬКО!....

16 сентября.
Кот насрал под кроватью.... Спрашивал у него - зачем!?.... Говорит - само как-то вырвалось...... Переживает..... Спрашивает у меня...., где можно схорониться на пару дней..., ПРИШЛОСЬ УСТУПИТЬ МЕСТО НА ШКАФУ!...

17 сентября.
Хозяйкин хахаль полез за тапочками и вляпался в говно!.... Кот сидел на шкафу и делал вид...., что СПИТ.... Хахаль полез за ним...., упал и сломал руку..... Я от смеха упал вместе с люстрой на ХОЗЯЙКУ!)))..... По календарю - благоприятный день!!)))......

19 сентября.
Хахаль пока не приходит..... Хозяйка бьет тапком кота...... Теперь он со мной не разговаривает!!..... Я то тут причём!? ....

20 сентября.
Спёр колбасу и подкинул коту с предложением О МИРЕ..... Тот долго делал вид..., что не видит..... В итоге сожрал её и сказал..., что СОГЛАСЕН!!)))..... Пришла хозяйка.., бьет кота..,думает что он спёр эту колбасу(((.... Кот в шоке... кажется мне хана.....

22 сентября.
Рубились с котом на щелбаны в камень-ножницы-бумагу...... Неинтересно с ним играть!!..... Потому что кроме бумаги он ничего поставить не может.... Теперь лежит на кровати и жалуется на головную боль....

23 сентября.
Приходил сантехник..... Попросил ключ на шестнадцать...... Я ему подал.... Что за привычка у этих людей при виде меня падать в обморок!?....

25 сентября.
Опять пришёл поп....., опять ДЫМИТ в хате!...... Говорю " ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ!?... Задохнусь на хер!!"..... Ответил....., что раз деньги уплочены..., надо терпеть...... Намекнул ему про ОТКАТ..... Этот козлина.., прикинулся что меня не слышит!.....

26 сентября.
Кот заболел....... Я сказал коту...., что В ГЕРАНИ много витаминов..... Сидит ЖРЁТ!.... Ой что будееет!!)))......

27 сентября.
Хозяйка второй день спит со светом...., достала!!!.... Хожу выключать.. Мешает МНЕ!.... Каждый раз засыпаю под её молитву..... Чудная баба!....

28 сентября.
Отмечали день рождения КОТА!))..... Пили валерьянк.....у, катались на шторах...., пели ПЕСНИ....., шуршали бумагами!)).... Вечером сидели на подоконнике..... Кот ходил по парапету и ОРАЛ....., что если упадет....., то ни фига ему не будет...., типа у него 9 ЖИЗНЕЙ!!..... Таким дурным по пьяни становится....., просто кошмар.

29 сентября.
Хреново... Молока бы......

30 сентября.
Смотрели с котом Animal Planet.... Говорит...., что все львы тупые КАЧКИ..., потому что сидят на анаболиках..... Мне кажется..., ОН ИМ завидует!....

2 октября.
Сказал коту...., что если сидеть в коробке...., реально можно похудеть... Хожу..., РЖУ)).......

3 октября.
Завтра к нам в гости приезжает хозяйкина мама!... ЖДЁМ - С!).......

4 октября.
Вот и дождались.., приехала кашолка!...... Встречал её хлебом-солью.... Крошек НАЛОЖИЛ В кровать..., и соль сыпал в чай!..... Не люблю гостей!..... Кот сказал мне...., что я — социофоб... НЕ СПОРЮ!....

5 октября.
Хахаль в гипсе приходил знакомиться с мамой..... Такой наглости не выдержал даже толерантный КОТ!!.... Все таки нассал в ботинок!.... Пока только в правый!!....

6 октября.
Кот отхватил и от хозяйки и от Зинаиды Захаровны — Хахаль воздержался...... Кот перенес все героически....... Потом спрашивал у меня — похож ли он на Жанну Дарк!?... Откуда он про неё знает?!...

7 октября.
Играли с котом в футбол пробкой от шампанского..... Зинаида Захаровна наступила на неё и влетела СВОЕЙ мордой прямо в шкаф!)).... Глаза имеет васильковые теперь..., но ревела страшно((( Кот под диван побежал.., и я С НИМ!((

8 октября.
Хозяйка жаловалась Зидану на меня. Она от
ветила...., типа это всё для лохов..., и убрала НАГЛАЯ ПАДЛА мою ЧАШКУ С МОЛОКОМ!!!!.... Это война!...... Карфаген должен быть разрушен!!!!....

9 октября.
На экстренном заседании....., кот объявил себя нейтралитетом..., типа..., он никуда не полезет!.....ПРЕДАТЕЛЬ!!.... Ладно.., сам справлюсь!....

10 октября.
Ночью ДУШИЛ БАБКУ!!)))...... Ей по хер!.... Теперь ещё и храпит...., как сивый мерин!(.....

11 октября.
Сегодня в два часа ночи....., хозяйка и бабка столкнулись лбами у холодильника...... Встреча кишкоблудов которые на диете..., жесть!)))...

12 октября.
Воевать нет настроения........ Весь день валялся на кровати с бабкой...., смотрел 27 сезон «Поле чудес» на DVD....... Ржал с её комментов...., потешная карга!)....

14 октября.
Рассуждали с котом о теории струн...... Сошлись на том...., что на шестиструнке сбацать «Восьмиклассницу» гораздо проще......

15 октября.
Включили отопление...... Наконец-то..., как же я ЗАМЁРЗ!.... Кот думает...., что фильм «Батареи просят огня» о работниках ЖКХ)))......

16 октября.
Сказал коту, что если залезть на обеденный стол....., то этим он утвердит своё лидерство в квартире!!..... Тот долго сомневался...., но полез!)))..... Хозяйка появилась как всегда внезапно...... Пролетая мимо меня...., он успел обозвать меня ЁБАНЫМ ГОВНОМ..... Два раза между прочим...

17 октября.
Ночью шептал бабке на ухо....., что ей пора домой.... Та встала и пошла ЖРАТЬ ПЕЛЬМЕНИ!!!... Сука.., где логика!?... Вот эти бабы...

18 октября.
Кот решил бросить есть kitekat...... Ходит злой....., нервный. Ночью пять раз ходил на балкон...., типа в туалет.... Kitekat’ом прёт за версту!!..... Сорвался...., но продолжает утверждать...., что может бросить в любой момент...... А не бросает....., потому что это его успокаивает.. Хм.., чем то кот похож НА БАБ!...

19 октября.
Кажется.., бабка наконец уезжает!!)))..... Слава Перуну!...

20 октября.
Устроили бабке проводы..... Кот насрал 2 раза её в галоши... Видать..., она его тоже ДОСТАЛА!!...... Бабка не заметила...., так и пошлепала..... Прощай...., Зинедин!.... Ты навсегда останешься в наших сердцах!.... Мы запомним тебя такой — в галошах...., полных говна…

22 октября.
Уронил на хозяйку икону...... Моя миска вернулась НА МЕСТО))))...... Кажется..., мы начинаем находить общий язык!))))

23 октября.
Сказал коту......, что когти лучше всего точатся о мягкую МЕБЕЛЬ!..... Теперь сидит в запертой кладовке отпижженый и злой..., орёт матерные частушки о Домовых!))) Ржу....Некоторые очень даже ничего!)))...

24 октября.
Хахалю сняли гипс..... Приходил сегодня..... Изучаю анатомию..... Пишут...., что очень легко ломается КЛЮЧИЦА.... На ней и остановимся.... Начинаем ДЕЙСТВОВАТЬ!))....

25 октября.
Хозяйка хочет завести собаку.... Кот от страха ссыт во все тапки, боты.., углы... Посмотрим..., кто кого sarcastic
Аватара пользователя
pioneer
Старожил
Старожил
Сообщений: 779
Стаж: 3 года 11 месяцев
Имя: Лёха
Местонахождение: Свияжское воеводство
Благодарил (а): 293 раза
Поблагодарили: 1119 раз

Сообщение

Это очень интересно,нужно знать нашу историю... reader
Мясной Бор - так, словно по чьей-то злой иронии, был назван небольшой населённый пункт в Новгородской области, которому судьба уготовила страшную роль - стать кровавой мясорубкой, перемоловшей в 1942 году в ходе Любанской операции многие десятки тысяч жизней и судеб советских солдат 2-й ударной армии Волховского фронта.

В России много мест, щедро политых солдатской кровью, но Мясной Бор особое место. Леса и болота Новгородской области - гиблые места сами по себе. А когда в болотах, на опушках леса, на просёлках белеет множество человеческих костей, то и вовсе становятся жуткими.
Именно из-за просчётов военного руководства солдаты попали в ловушку - были окружены и уничтожены. В дальнейшем, не посчитав позицию стратегически важной, прекратили поставку медикаментов и провианта. Бойцы были обречены на голодную и мучительную смерть. Они храбро сражались и погибали, но были незаслуженно забыты и вдобавок оклеветаны.

В Мясном Боре не бывает случайных людей: лишь поисковики, ищущие останки наших солдат, и чёрные копатели, рыскающие в поисках военных ценностей. Из года в год поисковые отряды поднимают наших солдат для перезахоронения, но создаётся впечатление, что от этого их здесь меньше не становится.

Этот лес по-своему общается с людьми. Кого-то он пускает, а кого-то нет. Так, на протяжении уже 10 лет новгородский предприниматель Роман Новиков пытается открыть базу экстремального отдыха в этой «Долине Смерти». Но всегда что-то срывается. Либо в последний момент выясняется, что не все в порядке с документами, либо техника подводит. Но ни разу за прошедшие годы Роману не удалось даже толком проехать в мистический лес.

Многим известно, что Земля обладает собственной энергетикой. Она играет роль своеобразной видеокассеты, которая в определенные моменты записывает и воспроизводит наиболее значимые исторические события.

И сегодня, рассказывают местные жители, в лесах Мясного Бора временами раздаются отчетливые мужские голоса, явственно чувствуется запах махорки, скрип сучьев. При этом сначала кажется, что грибники какие рядом ходят или, может, лес кто пилит. Но покричишь - никто не отзывается…

И становится действительно жутко. А вокруг - то тишина, то опять - голоса, автоматные очереди. Некоторым попавшим в эти места людям доводилось слышать громкие крики «ура», как в старых кинофильмах, когда рота или взвод поднимаются в бой…

Новгородские учёные ввели в научный обиход новое понятие - военная аномалия. Специалисты полагают, что там, где во время Великой Отечественной войны погибли и остались не захороненными солдаты, возникает мощное энергетическое поле. Как следствие - потусторонние голоса и странные явления.

Сама атмосфера гиблого болота, переполненного трупами, создаёт в этих местах непростую обстановку. Многие поисковики неоднократно обращали внимание на то, что в местах массового нахождения убитых не селятся и не появляются птицы, ситуация исправляется только после того, как человеческие останки перезахораниваются надлежащим образом.
Аватара пользователя
Снайпер2010
Ветеран
Ветеран
Сообщений: 1044
Стаж: 9 лет
Имя: Алексей
Благодарил (а): 217 раз
Поблагодарили: 1052 раза

Сообщение

На днях прочитал книгу. Так от делать нечего. Потом затянуло. Называется " Эпоха мёртворожденых" Автор еще в 2004 году описал события происходящие сейчас на Донбассе. Описал так как будто видел. Конечно не обошлось без художественных образов.
Аватара пользователя
владмир
Председатель ЦКЮК
Председатель ЦКЮК
Сообщений: 8359
Стаж: 9 лет 8 месяцев
Имя: Владимир.
Местонахождение: Миллербурхский район))
Благодарил (а): 18151 раз
Поблагодарили: 7965 раз

Сообщение

тоже читал как только это всё на окраине стряслось.
На аватаре мой дед-1908-1944г .Нет хуже врага чем хитрожопый друг.)))))

Вернуться в «Беседка»